Прислушайтесь, какой звук произносится на конце приставки под- в следующих словах:
подморозить — по[р]мор6зить;
подпоясать — по[т]поясатъ;
подделать — по[д']дёлать;
подтянуть — по[т']тянутъ;
подсадить — по[ц]садйть;
подсесть — по[ц']сёсть;
подзуживать — по[дз]зуживать;
поджарить — по[дж]жаритъ.
На конце приставки звучат совершенно разные, непохожие друг на друга согласные: [д], [т], [д'], [т'], [ц], [ц], [да], [дж] и др. А замечает ли обычно человек, что он произносит одну и ту же приставку по-разному? Нет, он даже удивится, если сказать ему об этом.
В корне -вод- произносятся разные гласные: в[6]ды — в[л]да — в[ъ]дяной. Но люди, говорящие по-русски, обычно не замечают этого, хотя [о], [а] и [ъ] совершенно, разные звуки. Почему же они существуют в нашем сознании как нечто единое?
Для начала надо разобраться: почему появляются разные звуки? От чего, например, зависит, какой именно согласный произносится на конце приставки под-? Оказывается, от того, какой звук стоит дальше. Если твёрдый глухой, то и наш звук произносится твёрдо и глухо (по[т]поясатъ), перед мягким глухим появляется мягкий глухой (по[г']тянуть), перед
мягким звонким — мягкий звонкий (подделать) и т. д.
А от чего зависит первый гласный в словах в[6]ды — в[и]да — в\ъ\дяной? Сравните: д\6]м — д[и]ма — д[ъ]мовой; м[6]лод — м\г\ложе — м[ъ]лодой; г[6]д — г[и]дочек — г[ъ]довой. Во всех случаях выбор звука зависит от места по отношению к ударению: под ударением [о], в первом слоге перед ударным — [а], во втором слоге перед ударным — [ъ].
Появление того или иного звука зависит от позиции, в которую он попадает. Фонетическая позиция — это условия употребления звуков в речи: на конце слова или в середине, перед каким-либо звуком или после какого-либо звука, под ударением или без ударения и т. д. Меняется позиция — меняется и звук. Это похоже на состояние воды в природе: температура ниже О °С — перед нами лёд; температура поднялась — позиция изменилась — лёд превратился в жидкость; температура стала выше 100 °С — снова изменилась позиция — появился пар.
Горо[д]а — горо[т], ду[б]ы — ду[п], ко[з]ы — ко[с\. во всех случаях звонкие шумные согласные заменяются парными глухими, как только попадают в позицию конца слова. Ст[о\л — ст[а.]/гы,р[о]с —р[а.]слй, вх[о]д — вх[а]дйтъ: звук [о] в предударном слоге регулярно заменяется на [а]. Такая замена одного звука другим под влиянием фонетической позиции называется фонетическим позиционным чере-довани ем.
Позиционные чередования не знают исключений По шутливому выражению лингвиста Михаила Викторовича Панова, они действуют «фатально-тотально»: попал звук в определённую позицию и должен обязательно замениться другим звуком — сопротивление бесполезно; при этом чередование захватывает все без исключения случаи, где есть условия для его проявления.
Недавно в русский язык пришло слово смог, означающее смесь дыма с туманом, которая бывает в больших городах. Оно происходит от английского smog (это сложносокращённое слово, составленное из двух: smoke — «дым» и/og — «туман») В английском языке на конце слова звонкие согласные не заменяются глухими, но как только это слово стало «полноправным жителем» русского языка, оно сразу же подчинилось действию русского позиционного чередования и произносится: смо[г]а, смо[г]у, но сио[к]. В фантастических книгах и фильмах появилось слово киборг (сокращённое кибернетический организм). И это придуманное слово произносится строго по законам русских позиционных чередований: кибор[г]а, кибор[т\у, кибор[к].
Причина, по которой в одном и том же месте слова (т. е. в одной и той же приставке, корне и т. д.) появляются разные звуки, названа: это позиционные чередования. Но почему же мы не замечаем реальных различий между этими звуками?
Любой предмет отбрасывает тень. Но тень лишь сопровождает предмет, она неотделима от него. Никому не придёт в голову сказать,- «Он пришёл со своей тенью» (как же иначе!) Если что-то происходит всегда, без исключений, мы не замечаем этого Можно сказать, что появление тени позиционно обусловлено наличием предмета и поэтому незначимо для нас. Но стоит тени появиться самостоятельно, «оторваться» от предмета, стать позиционно независимой — она сразу становится значимой (как, например, Тень отца Гамлета в трагедии У Шекспира — человека уже нет в живых, а тень есть). Раздельное существование человека и тени столь необычно, что стало также сюжетом сказки Г. X. Андерсена и пьесы Е. Л. Шварца.

Фраза Я боюсь его означает примерно то же самое, что и фраза Он страшит меня, Я выше его — то же, что Он ниже меня. Легко убедиться, что этим свойством будут обладать и другие фразы, в которых в качестве сказуемого выступают данные в условии задачи слова. Поэтому логическое отношение, связывающее слова каждой пары, можно сформулировать следующим образом:
1. Любая фраза, в которой данные слова выступают в качестве сказуемого или части сказуемого, предполагает двух основных участников, например боится (кто? кого?), выше (кто? кого?), лружит (кто? с кем?). Этим данные сказуемые отличаются от многих других- живет, растет, высок и т. п., где нет второго участника.
2. Заменяя в сказуемом фразы один член пары на другой и одновременно переставляя местами подлежащее и дополнение, можно получить фразу, имеющую тот же смысл, что и исходная Иными словами, оба члена пары отражают одну и ту же ситуацию, но эта ситуация как бы оценивается с позиции разных ее участников. Такое отношение называется в лингвистике конвер-сивным, а слова, находящиеся в этом отношении, — конверсивами.
Пары для контрольных слов:
(1) быть похожим на кого-либо;
(2) лержать кого-либо в повиновении, подчинять себе;
(3) обладать чем-либо, быть хозяином чего-либо;
(4) принимать кого-либо у себя.

Среди значений (т. е. у обозначаемого) тоже есть замены, чередования: одни — позиционные, другие — непозиционные.
Иногда грамматические морфемы имеют капризные, непредсказуемые значения. Например, частица -ся у возвратных глаголов. У одной группы глаголов с частицей -ся есть такой оттенок значения действие взаимно Каждый его участник одновременно субъект и объект действия: целоваться, шептаться, объясняться, обниматься, ссориться... У другой группы эта же частица показывает действие как свойство предмета: кусаться, колоться, жечься, рваться: собака кусается, крапива жжётся, дрова хорошо колются, эта ткань легко рвёт* ся... А ещё есть страдательные глаголы с такой частицей, работа выполняется мастерами, полы у нас моются особой машиной... Всех значений много, и у разных глаголов они различны. Надо знать, как каждый глагол поступает со своей частицей -ся, каких значений требует от неё. Конечно, важен и контекст, но он не определяет полностью значение частицы: оно капризно и уникально для каждого глагола. Иностранцам, изучающим русский язык, приходится запоминать смысловые особенности каждого глагола на -ся в отдельности. И так же мы поступали в детстве.
Однако существуют и такие грамматические формы, у которых выбор значения сгрого обусловлен. По позиции, в которой находится морфема, можно уверенно определить её значение и, таким образом, значение всей грамматической формы Пример — падежи существительного. Вот творительный падеж Формы этого падежа могут обозначать: время (приехал прошлой зимой), место (бежали лесом), орудие (рубил топором), производителей действия (пол натирается полотёрами), сравнение (летит птицей), предмет, необходимый для осуществления действия (увлекается спортом), именную часть сказуемого (был учителем). Значений много (здесь ещё не все перечислены), но запоминать, какое когда употребляется, нет необходимости. И помнить, какому существительному эти значения свойственны, тоже не нужно Надо знать (и это мы тоже усваиваем в детстве) позиционные условия употребления этих значений.
Если основа существительного обозначает промежуток времени (лет-о, зима,утр-о), а само оно относится к глаголу, то форма творительного падежа называет время действия: приехал утром, зимой болел.
Если основа существительного обозначает пространство, форма творительного падежа тоже указывает на какое-то пространство. Правда, этого недостаточно, нужен ещё глагол со значением движения-перемещения. Не говорят: мы сидели лесом, мы отдыхали опушкой, мы катались морем. Мы двигались лесом, самолёт летел морем — так можно. Позиционные условия здесь сложные: нужны основа существительного и глагол с определёнными значениями.
Если существительное обозначает своей основой конкретный предмег, вещь, а глагол — физическое действие, то окончание существительного имеет значение орудия: рубить топором, пилить пилой, мерить метром, конопатить ватой, прошивать нитью... А такие сочетания, как пилить стрекозой, водой, ватой? Они непонятны, но только лексически. Трудно представить, чтобы пилили с помощью таких неподходящих средств. Но грамматическое значение абсолютно ясно: утверждается, что стрекоза была использована для пилки (чего?). Нелепо, но нелепость не грамматическая. Сами позиционные условия заставляют понимать здесь форму творительного падежа совершенно недвусмысленно.
А если сказано Он пылит нас своими наставлениями; Она пилит меня постоянным ворчанием? Существительное не обозначает предмет. Поэтому и глагол пилить обозначает нефизическое действие. «Нефизические» содержания глагола и существительного соответствуют друг другу и обеспечивают позиционную связь. Эта связь требует, чтобы переносное значение существительного опиралось здесь на переносное значение глагола.
Сравнительное значение у формы творительного падежа возникает в том случае, когда дополнение не имеет общих с подлежащим существенных признаков. Нельзя сказать: ястреб парил птицей (или соколом, или вороном). Неверно: рысь ощерилась зверем, кошка ласкалась к ней домашним животным. Верно вот так газик мчался по дороге птицей, Семён Се-мёныч ощерился зверем...
Есть падежные формы с простой позиционной обусловленностью (например, форма дательного падежа), есть — с очень сложной (сложнейшая — форма родительного падежа). Но если мы знаем слово, то понимаем его падежные формы без словаря. Ведь зная слово крокодил, человек не полезет смотреть в словарь, что значит крокодилом... Потому что падежные изменения слова со всеми их смысловыми оттенками обусловлены, «объяснены» контекстом — позицией, в которой дана падежная форма.

Знаки бывают разными. Они по-разному создаются, по-разному устроены, у них могут быть непохожи форма и содержание, тип ситуации, в которой они используются, и многое другое. На основании всего этого знаки можно обьединять в различные группы, т. е, классифицировать.
Зна,ки могут быть простыми и сложными взависи-мости от того, можно или нельзя выделить в них более простые элементы, также являющиеся знаками. Сложные знаки членятся на простые, а простые уже нечленимы. В языке это звуки, точнее фонемы.
Среди неязыковых знаков тоже бывают простые и сложные. Например, у светофора три света: красный, жёлтый и зелёный. Это знаки. Их формой является цвет, и каждому цвету соответствует своё значение. Красный запрещает идти или ехать. Очевидно, что этот знак невозможно расчленить на простые знаки. Поэтому он простой. Пример сложных знаков — погоны военных. Они состоят из простых знаков — звёздочек и полосок.
Возможна и другая классификация знаков — по их употреблению. Одни знаки могут использоваться сами по себе. Их называют самостоятельными, или своболными. Другие, несамостоятельные, или связанные, знаки отдельно не употребляются, они всегда появляются вместе с какими-то другими знаками. Самостоятельные знаки — это слова, словосочетания и предложения, а среди неязыковых знаков — это погоны, дорожные знаки, деньги и многое другое. К несамостоятельным знакам в языке относятся, например, служебные слова, приставки, суффиксы. Несамостоятельными знаками являются и цифры на денежной купюре. Они передают определённый смысл; количество товара, который можно купить на эти деньги. Но без самой купюры цифры в этом значении не употребляются.

Такие далёкие языки, как английский и нанайский, грузинский и японский, могут, как выяснилось в XX в., оказаться родственниками. В Старом Свете, Европе, Азии и Северной Африке существует по меньшей мере шесть языковых семей, которые находятся по отношению друг к другу в далёком родстве и вместе образуют гигантскую макросемью: картвельская, афразийская, уральская, алтайская, дравидийская и уже рассмотренная индоевропейская. О родственных связях некоторых из этих семей лингвисты подозревали и раньше, но весомые доказательства были представлены лишь в середш ie 60-х гг. XX столетия в работах нашего соотечественника Владислава Марковича Иллич-Свйтыча, трагически погибшего в 1966 г. в возрасте 32 лет. Гениальный лингвист сумел проследить регулярные фонетические соответствия, связывающие эти семьи, выявить родственные корневые и аффиксальные морфемы. Работы В. М. Иллич-Свитыча дали толчок поискам генетических связей между другими семьями языков мира.
С индоевропейской семьёй мы уже познакомились, обратимся теперь к другим языковым семьям. В Закавказье локализуется небольшая и по числу языков, и по количеству их носителей картвельская семья. Один из картвельских языков — грузинский. Есть ещё три: мегрельский, лазский (чанский) и сванский.
На юге Индии, а также в сопредельных государствах (Пакистане, Шри Ланке, на востоке Ирана, на юге Афганистана) распространены языки дравидийской семьи — исконные языки этих территорий (индоарийцы пришли в эти земли с севера). Наибольшим числом говорящих отличаются языки телугу, тамильский, кан-нада и малаялам.
Перечисленные шесть больших языковых семей, включая индоевропейскую, и образуют гигантскую макросемью, названную но страши чес кой (от лат. noster — «наш»; как бы «нашенская» семья).
Однако в последнее время начинает преобладать точка зрения, согласно которой афразийские языки — не ностратические и должны быть выделены в отдельную макросемью.
Вообще границы ностратической семьи с достаточной точностью не очерчены. Существуют гипотезы, по которым в родстве с ност-ратичсскими могут находиться эскимосско-алеутские языки на Аляске, Чукотке и островах, расположенных в этом северном районе Тихого океана. Возможно, к ним нужно присоединить и некоторые языки Сибири и Дальнего Востока — чукотско-камчатские (чукотский, корякский, керекский, алюторский, ительменский), юкагирский (в Якутии и Магаданской области), нивхский (в низовьях Амура и на Сахалине), айнский (на севере Японии, юге Сахалина, на Камчатке); генетические связи трёх последних языков не выяснены.
Кроме ностратических языков выделяют ещё сино-кавказскую макросемью (она объединяет китайско-тибетские — китайский, тайские, тибето-бирманские языки; кавказские — нахско-дагестанские, абхазско-адыгские, картвельские, хуррито-урартские, хаттский, а также, вероятно, енисейские языки) и америнд-скую макросемью (языки коренного населения Америки). Вполне возможно, что между этими тремя макросемьями существует еще более древнее родство. Однако пока это всего лишь предположение...

Все языки изменяются, «дрейфуют», по образному выражению американского лингвиста Эдуарда Сепира (1884—1939). Вопрос состоит в том, есть ли в развитии языков нечто всеобщее (универсальное)? Теория диахронических (исторических) универсалий стала активно формироваться с 70-х гг. XX в., хотя, конечно, лингвисты и раньше задумывались над тем, что есть общего в истории разных языков.
Многие явления, общие для современных языков, становятся яснее, если к ним подойти как к результату исторических изменений. Ведь почти любое явление в языке возникает в силу того или иного исторического процесса. Например, языковая метафора — это результат сдвига в значении слова, который из разового, единичного случая превратился в элемент системы языка. Анализируя развитие различных языков, лингвисты заметили, что часто оно идёт в одном направлении. Например, значение 'тяжёлый по весу" почти во всех языках приобрело новое значение 'трудный'; 'ГОРЬКИЙ ПО ВКУСу' — 'СКОрб-
ный'; 'сладкий по вкусу' — 'приятный'; 'пустой', 'полый' — 'бессодержательный'; 'большой по размеру' — 'важный'. Обнаружено и множество других диахронических универсалий, не только лексических. Общая причина движения языка — необходимость совершенствовать механизм общения между людьми. При этом в первую очередь изменяются явления, наиболее важные для коммуникации.