В чём отличие сочинения и подчинения? Можно сказать, что сложносочинённые и сложноподчинённые предложения — это два разнотипных свидетельства внутреннего диалога, который автоматически ведётся в мозгу человека, намеревающегося что-то сказать. Когда говорящий сопоставляет (Маша мыла посуду, а я убирал в комнате), ставит в один ряд (И Маша трудилась, и я не бездельничал), выделяет из ряда (Не только вымыты были чашки, но и вся посуда поставлена на место), взаимоисключает (Или ты моешь пол, или я ухожу), противопоставляет (Мама предлагала нам свою помощь, номы отказались) или как-то иначе логически соединяет описываемые в сложном предложении ситуации, он разворачивает повествование «горизонтально», сочинительно. А когда говорящий видит одну из ситуаций так, будто она поясняет другую, как бы отвечая на вопросы: что? какой? как? почему? с какой целью? и другие, то повествование строится «вертикально», подчинительно: Мы с сестрой решили, что уборка — лучший подарок маме. Сначала мама не знала, какой сюрприз её ожидает. И она поинтересовалась, почему мы не идём гулять. Хотя нам очень хотелось побегать на улице, мы сидели и ждали, когда мама уйдёт в магазин.
На тот факт, что в основе сочинения и подчинения лежат разные типы диалога, первым обратил внимание известный языковед Сергей Осипович Карцевский (1884—1955), работавший сначала в России, а затем в Швейцарии.
Итак, мы видим — в мире синтаксиса происходит то же самое, что мы уже наблюдали в фо-негике, лексике, словообразовании, морфологии. Для того чтобы выразить нужный смысл, мы подбираем подходящие единицы языка и соединяем их между собой по особьш правилам. Но только теперь, с высоты синтаксиса, становится понятно, для чего существуют звуки и морфемы, слова и грамматические формы.

Возьмём слова, обозначающие некие предметы (мяч, дерево). Они устраивают нас до чех пор, пока нужно описать ситуацию, в которой участвуют один мяч и одно дерево: Под деревом мальчик играет в мяч. Стоит появиться второму предмету, называемому тем же словом, что и первый, как э'ю слово перестаёт справляться со своей задачей — передавать достаточно полную информацию Предложения Вдсмь забора pacmytn деревья, а посреди площадки возвышается дерево; Мой сынишка с восторгам смотрел на мяч, а дочка сразу выбрала мяч просто бессмысленны Чтобы всё прояснилось. нужно уточнить, о каких деревьях и мячах идёт речь: Вдоль забора растут невысокие раскидистые деревья, а посреди площадки возвышается огромное старое дерево с дуплом; Мой сынишка с восторгом смотрел на кожаный футбольный мяч, а дочка сразу выбрала расписной надувной мяч с неё ростам. Теперь предмет не просто назван — он конкретизирован, вычленен среди множества подобных. Мы сделали это с помощью словосочетания— синтаксической единицы, которая образована из нескольких слов, соединённых друг с другом синтаксической связью. Как мы убедились, смыслоразличительная сила словосочетания намного превосходит возможности слова. Конкретизироваться может не только предмет, но и признак (красный — красный как кровь), действие (бежать — бежать наперегонки) и т. д Действие можно уточнить, указав объект, на который оно направлено (рассказать —рассказать подружке, рассказать историю), иных учасгников ситуации, время, место, условия совершения действия (проснуться утром, проснуться дома, проснуться из-за шума). А некоторые понятия просто нельзя обозначить одним словом (вспомните выражения железная дорога, тянуть волынку, изливать душу, рожки да ножки).
В приведённых примерах слова, составляющие словосочетание, неравноправны; одно из них конкретизирует смысл другого, «обслуживает» его и грамматически от него зависит (сравните: большой мяч, большого мяча, большими мячами) Поэтому говорят о г л а вн ом слове и о зависимом, а само словосочетание с неравноправными элементами, соединёнными подчинительной синтаксической связью, называют подчинителън ым.
В других случаях нужно не вычленить предмет или явление из ряда подобных, а указать на соотношение между двумя или несколькими подобными явлениями. Эту задачу тоже помогает решить словосочетание: Мне подарили кота и черепаху; Кота, черепаху тебе подарили; Не подарили мне ни кота, ни черепахи (явления воспринимаются вместе); Мне подарили кота, а не черепаху (явления противопоставляются друг другу); Тебе подарить кота или черепаху? (нужно выбрать либо одно явление, либо другое). Компоненты этих словосочетаний равноправны, соединены между собой сочинительной связью, и сами словосочетания называются соответственно сочин ит ельными.
Чтобы возникло словосочетание, мало нашего желания уточнить наименование какоголибо явления, слова должны быть синтаксически совместимы: сочетаться по смыслу и своим грамматическим свойствам Например, мяч — 'упругая сфера, обычно накачанная воздухом, используется в некоторых видах игр' — может быть большим, разноцветным, тяжёлым, размером с арбуз, рваным, но не острым, вытекшим, грустным или математическим. Грамматическая несовместимость — это запрет на появление словосочетаний вроде очень мяч или красная ударил. Точно так же по причине смысловой несовместимости трудно представить сочинительные словосочетания кошка и синтаксис, бегать или симпатизировать, а по причине грамматической совсем невозможны сочетания кошку и собакой, бегать и поёт. Составлять словосочетания из слов, мало совместимых по смыслу, любят поэты и писатели, их необычность останавливает внимание читателя, создаёт яркий образ. Вспомните хотя бы названия. «Короли и капуста» — повесть О'Ген-ри, «Товарищу Нетге —- пароходу и человеку» — стихотворение В. В. Маяковского, «Мёртвые души» — поэма Н. В. Гоголя, «Зелёный шум» — стихотворение Н. А. Некрасова.
Если в предложении оказывается несколько совместимых друг с другом слов в подходящих формах, то понять, есть между ними синтаксическая связь или нет, можно, лишь обратившись к реальной ситуации. Так, из предложения В магазин привезли цветастые шали и платки неясно, имеются ли в виду цветастые шали и платки или цветастые шали и платки.
Средства синтаксической связи в сочинительных словосочетаниях — это прежде всего сочинительные союзы, особая интонация, взаиморасположение. А вот виды подчинительной связи более разнообразны, и о них нужно рассказать подробнее.

У глагола есть формы, которые, называя процессуальный признак предмета, тем не менее неспособны быть сказуемыми в предложении (полные причастия и деепричастия) или выполняют эту роль только с помощью связки (краткие причастия).
По своей синтаксической роли определения причастия схожи с прилагательными, и связь с существительными выражается у них теми же окончаниями: красная роза и цветущая под окном роза; находится за дровяным сараем и находился за снесённым сараем; окна чисты и окна вымыты.
Одни причастия обозначают процессуальный признак самого производителя действия (субъекта действия): писатель, получивший Нобелевскую премию; девушка, разбившая кувшин;ученики, решающие задачу (задачу решают ученики). Такие причастия называются дейст-в и телън ым и. Другие причастия обозначают процессуальный признак предмета, который подвергается действию (объекта действия): премия, полученная писателем; кувшин, разбитый девушкой; задача, решаемая учениками. Эти причастия называются страдательными.
У одних глаголов есть и действительные, и страдательные причастия — это такие глаголы, которые метуг иметь при себе дополнение в винительном падеже без предлога (любить природу, решить задачу, сочинить рассказ, купить тетрадь); они называются переходными. К у непереходных (всех остальных) глаголов могут быть только действительные причастия. Например: любящий сына отец — сын, любимый отцом; решивший задачу мальчик — задача, решённая мальчиком. Но только: бегущий мальчик, плачущий ребёнок, расцветшая фиалка, отшумевшая буря (нельзя бежать или плакать кого-то или что-то).
Причастия имеют формы времени. Настоящее и прошедшее время есть у причастий, образованных от глаголов несовершенного вида: играющие дети и игравшие дети; бегущий человек и бежавший человек; танцующая молодёжь и танцевавшая молодёжь. А от глаголов совершенного вида образуются только причастия прошедшего времени: написавший портрет художник; разбитая вдребезги чашка. Будущего времени у причастий нет совсем.
Наибольший набор причастных форм имеют переходные глаголы несовершенного вида. Однако реально очень многие из этих глаголов используют далеко не все возможности, которые предоставляет им система языка
Так, страдательные причастия от глаголов несовершенного вида образуются очень нерегулярно. Например, не образуются они от глаголов брать, совать, длить (споры) и некоторых других. У многих подобных глаголов страдательные причастия употребляются только в настоящем (любимый, ненавидимый и др.) или только в прошедшем времени (например, битый всеми мальчишка), к тому же многие из страдательных причастий несовершенного вида очень редко употребляются (уже петые песни; гружённые мешками подводы).
В отличие от причастий деепричастие не имеет форм согласования. Как же при этом устанавливается отношение действия, обозначенного деепричастием, к предмету? Благодаря связи деепричастия со сказуемым, к которому оно всегда примыкает (например: Брат рассказывал мне, смеясь, о своих приключениях) А так как сказуемое всегда относится к подлежащему, то и деепричастие обозначает процессуальный признак подлежащего, но признак второстепенный, сопутствующий главному. (В нашем примере смеялся тот же, кто и рассказывал, т. е. брат.)
Довольно распространённую и забавную ошибку, связанную с употреблением деепричастий, привёл А. П. Чехов в рассказе «Жалобная книга». Один из пассажиров записал в этой книге: «Подъезжая к сией станции и глядя на природу) в окно, у меня слетела шляпа». Поскольку действие, называемое деепричастием, и действие, называемое сказуемым, всегда относятся к одному предмету, можно подумать, что к станции подъезжала... шляпа собственной персоной!
Деепричастие — неизменяемая форма глагола. Деепричастие несовершенного вида указывает, что главное и второстепенное действия происходят одновременно: «Что, сударь, плачете? Живите-ка, смеясь» (А. С Грибоедов). Деепричастие совершенного вида указывает, что второстепенное действие предшествует главному. Дойдя до перекрёстка, прохожий остановился.
Всем остальным формам глагола противопоставлен инфинитив — не о пределен-н ая форма. Он только называет процессуальный признак (ходить, любить, создать), но не указывает, к какому предмету этот признак относится.
Не выражая значений, которые свойственны глаголу в роли сказуемого (наклонение, время, лицо и др.) или причастию (время, число, род и др.), инфинитив не играет и определённой синтаксической роли. Он может выступать в предложении в функции разных его членов. просить его бесполезно (просить — подлежащее); Я научилась плавать брассом (плавать — дополнение); Молчать! (сказуемое).

Повлиять — это не то же самое, что заставить. Просьбу можно не выполнить, договорённость нарушить, сообщение пропустить мимо ушей, с утверждением поспорить, и даже приказа можно ослушаться. (Конечно, это ещё не означает избавиться от влияния — возможно, вас попросили сходить погулять именно для того, чтобы вы остались дома.)
Но для того чтобы согласиться или не согласиться с утверждением, выполнить или не выполнить просьбу и т. д., надо осознать сам факт просьбы, утверждения, договорённости. Язык устроен так, что сделать это не всегда легко. Вот простой пример: среди многочисленных шутливых определений оптимиста и пессимиста встречается следующее пессимист говорит, что зал наполовину пуст, а оптимист — что, напротив, зал наполовину полон. Оба описания могут относиться к одной и той же ситуации — в зале заполнена примерно половина мест. Однако ситуация эта описывается по-разному, и если первое выражение скорее встречается в рассказе о провале, допустим, спектакля, то второе — в сообщении о его относительном успехе. Слов провал и успех нет, но слушатель тем не менее сделает все нужные выводы. Вторжение и мероприятия по восстановлению конституционного порядка; агрессия и военная помощь; фильтрационный лагерь и концентрационный лагерь; события, гражданская война и крупномасштабные столкновения вооружённых групп в борьбе за власть — все эти языковые выражения рисуют различные образы одного и того же положения вещей и соответственно формируют разное к нему отношение.
Выбор способа описания {наполовину пустой или наполовину заполненный зал), подводящий слушателя к определённым выводам, и есть использование («присвоение») власти языка.
Языковое общение в норме предполагает сотрудничество, в основе которого лежит при н-цип ко оперативности общения. Но в реальности далеко не всякий диалог кооперативен. Цели участников диалога могут и не совпадать.
Если говорящий тщательно выбирает такой способ описания, который обеспечит нужное ему восприятие ситуации слушающим, а слушающий никакого особого «отбора» не ощущает, можно говорить о языковом мани пул up о-вании. (Возможна, впрочем, и обратная ситуация. Если тот, кто воспринимает текст, задумается над причинами, по которым автор выбрал даштый способ описания, он может узнать нечто, о чём автор вовсе не собирался сообщать.)
Манипулированием называется такой вид взаимодействия между людьми, при котором один из них (манипулирующий) пытаегся осуществлять контроль за поведением другого (мани-пулируемого), побуждая его вести себя угодным манипулирующему способом: голосовать за Егуж-ное решение или нужного кандидата, платить налоги, слушаться родителей, служить в армии, приобретать какие-то товары и т. д.;, а от каких-то действий воздерживаться. Причём делается это таким образом, что манипулируе-мый не осознаёт себя объектом воздействия. Ему кажется, что он сам вследствие рассуждения или душевного порыва захотел сделать именно так.
Существуют сферы жизни, где языковое манипулирование играет очень важную роль. Это прежде всего политическая пропаганда и реклама. Они очень близки: в одном случае вам продают (за ваши деньги) определённый товар, и это называется коммерческой рекламой; в другом (за ваши голоса как избирателей, за те же деньги в виде налогов) — определённую политик)' или политиков: это политическая реклама.
Элементы языкового манипулирования присутствуют в обучении и воспитании — вспомните тему известной песни «Ещё один кирпич в стене» группы <<Пинк флойд». Впрочем, манипулирование в воспитании бывает и довольно безобидным, когда, например, плачущему малышу говорят интригующим голосом:/! кто это тач? Смотри, собачка!
Значительна роль языкового манипулирования в судебной практике. Адвокат в своей речи может назвать грабителей лицами, нарушающими преграды и запоры, с помощью которых граждане стремятся охранить своё 1шущество, а обвинитель разбитую витрину опишет как печальное следствие акта чудовищного вандализма.
Наконец, элементы языкового манипулирования есть и в нашем повседневном общении.

Есть вечные вопросы лингвистики, на которые наука пытается ответить с древности и до наших дней. Что такое язык? Как он устроен? Как функционируег? Как изменяется и развивается? Несмотря на многовековое развитие лингвистики, их нельзя считать решёнными. Сегодня эти вопросы представляются ещё более неизученными, чем это казалось, например, в начале XX столегия.
В XIX—XX вв. лингвисты достигли значительных успехов, но лишь в отдельных областях. В XIX в. был разработан сравнительно-исторический метод, позволивший реконструировать праязыки, от которых не осталось никаких текстов Открытия, подтверждающие достоверность построений лингвистов, совершаются до сих пор. В XX в. лингвисты сосредоточились на совсем иной проблеме: они разрабатывали строгие процедуры формального изучения фонологии и грамматики, вернувшись на более высоком уровне к вопросам, которыми занимались ещё в древней Александрии. Правильность метода получила убедительное подтверждение: были созданы системы автоматического перевода — например, с французского или японского языка на русский (правда, удаётся переводить лишь узкоспециальные тексты, да и перевод нуждается в дополнительном редактировании). Если бы не существовало строгого описания языка, это было бы невозможно — ведь человек, работая с текстом, опирается на свою интуицию, а машине доступен лишь формальный анализ.
Однако и реконструкция праязыков, и описание фонологии и грамматики — лишь небольшая часть проблем, связанных с человеческим языком Очень многого наука о языке ещё не знает и не умеет На каждый из четырёх «вечных вопросов лингвистики» у науки есть ответы, но все они неполны.
Фердинанд де Соссюр дал первый строгий ответ на вопрос, что такое язык. В голове каждого говорящего существует некоторый механизм, позволяющий людям говорить, слушать, писать, читать. Этот механизм можно описать с помощью некоторого количества правил, и структурная лингвистика сосредоточилась на том, чтобы выяснить их Но теперь ясно, что подобного представления о языке недостаточно. Гораздо более глубокое (и одновременно менее строгое) понимание языка как человеческой деятельности ещё раньше предложил Вильгельм фон Гумбольдт. Оно требовало учитывать многое из того, что лингвистика никогда всерьёз не изучала или только начинает изучать,
Казалось бы, дальше всего наука продвинулась в изучении вопроса, как устроен язык Если сравнить изучение языка и изучение человеческого организма, то эта часть лингвистики соответствует анатомии. «Анатомия» языка распадается на две части: фонологические, грамматические и семантические правила (это язык в смысле Сос-сюра) и механизмы производства и восприятия речи у человека. Что касается правил, то довольно хорошо известно, как устроены фонологические системы языков. Уже про морфологию можно сказать далеко не всё, серьёзных успехов в теоретическом синтаксисе удалось добиться лишь в 60-х гг. XX в., а теоретическая семантика (наука о значениях) во второй половине XX в. сделала только первые шаги. Если говорить о механизмах, то устройство голосовых органов человека вполне выяснено, но о механизмах мозга учёные знают пока очень мало.
Весь XIX в. европейская наука изучала вопрос, как развивается язык. В XX в. он отошёл на второй план, но многие учёные продолжали и продолжают им заниматься. В этой области сделано уже немало. Накоплено очень много фактов (либо реально засвидетельствованных, либо реконструированных), выдвинуты гипотезы о причинах изменений в языке. Но не существует теории, которая могла бы обосновать, почему те или иные языки развивались именно так, а не иначе.
Самый сложный вопрос, к решению которого наука только приступает, — как функционирует язык? Это как бы физиология науки о
658
языке. Как человек пользуется заложенным в нём механизмом? Как говорит и как воспринимает речь других людей?
И наконец, всё ещё неясен, строго говоря, и сам предмет языкознания. Лингвистика изучает единый человеческий язык, предстающий в виде множества конкретных языков. Каждый из них имеет свои особенности, но у всех языков есть и нечто общее.
Большинство лингвистов, и это естественно, всегда занимались и занимаются изучением конкретных языков, а не языка Лишь немногие учёные — В. фон Гумбольдт, Ф. де Соссюр, Н. Хом-ский и некоторые другие — осознанно ставили перед собой задачу выделить свойсгва «языка вообще». Если о языках известно уже достаточно много, то о языке и его свойствах — намного меньше. Итак, нерешённых задач в лингвистике гораздо больше, чем решённых.

Жизнь швейцарского учёного Фердинанда деСоссюра (1857—1913), внешне небогатая событиями, была полна внутреннего драматизма. К концу жизни все, включая самого учёного, считали его неудачником, ярко начавшим карьеру, но не оправдавшим надежд. Через несколько лет после смерти к Ф. де Соссюру пришла всемирная слава благодаря книге, которую он не писал и не собирался писать.
Фердинанд де Соссюр родился во франкоязычной части Швейцарии недалеко от Женевы в семье, давшей миру выдающихся учёных, главным образом геологов и биологов. Интерес юноши к языку и его законам определил выбор университета. В 70-х гг. XIX в. главной областью занятий языковеда считалась индоевропеистика, а все лучшие учёные работали в Лейпциге. И юноша поехал учиться туда. Он очень быстро овладел всеми премудростями индоевропейского языкознания и в 20 лет (случай небывалый в мировой лингвистике) написал болыщ- ю по объёму и важную но значению книгу «Мемуар о первоначальной системе гласных в индоевропейских языках», которая была издана в 1879 г. В ней молодой учёный предложил совершенно новые, опережавшие время идеи. Исходя лишь из соображений системности языка, он выдвинул гипотезу о существовании в праиндоев-ропейском языке особых фонем, которые не сохранились ни в одном известном языке, но повлияли на произношение соседних гласных. Он назвал эти фонемы ларингалами (от греч. «larynx» — «глотка»). Уже после смерти Ф. де Соссюра оказалось, что во вновь открытом хеттском языке, одном из древнейших известных нам индоевропейских, ещё сохранялся один из ларингалов. Гипотеза подтвердилась! Кстати, именно из этой книги Иван Александрович Бодуэн де Куртенэ взял термин «фонема», придав ему новый смысл.
Однако книга принесла начинающему учёному не только известность, но и много неприятностей. Ведущие учёные Германии не приняли идей Ф. де Соссюра, сочтя их слишком смелыми. К тому же незадолго до выхода книги в свет вспыхнула франко-прусская война (1870—1871 гг.), которая закончилась разгромом французской армии. Ф. де Соссюр был швейцарцем, но говорил по-французски и не мог быть для немецких учёных «своим». Его труд подвергли уничтожающей критике. Защитив диссертацию, Ф. де Соссюр покинул негостеприимную Германию и переехал в Париж, где работал более десяти лет, а затем вернулся в родную Женеву и до конца жизни преподавал в Женевском университете. Он написал немного, опубликовал ещё меньше. Юношеский труд остался единственной изданной при жизни книгой. Ранняя известность была забыта. Умер учёный сравнительно рано. А в 1916 г., через три года после его кончины, появился «Курс общей лингвистики*, обессмертивший его имя. История «Курса...>> такова. Фердинанд де Соссюр крайне резко относился к языкознанию своего времени, которое интересовалось только историей языка и исследовало изолированные явления (вроде перехода одного звука в другой) безо всяких попыток выяснить, как эти явления связаны между собой. Однако он ничего по этому поводу не писал, говоря друзьям, что о книге «нельзя и помышлять», пока его идеи не приобретут «завершённые формы». Лишь под конец жизни Ф. де Соссюр стал вести курс общей лингвистики. Он трижды прочёл этот курс, импровизируя перед студентами и часто придумывая что-то новое на ходу. Например, на одной лекции он сказал студентам: «Давайте зачеркнём термины „понятие" и „акустический знак" и заменим их на „означаемое" и „означающее"». Сегодня без двух последних терминов невозможно представить лингвистику. Когда Фердинанд де Соссюр умер, двое его коллег по университету, — крупные лингвисты Шарль Бал-ли (1865—1947) и Альбер Сеше (1870—1946) — решили в память о нём издать этот курс. Они собрали у студентов конспекты, свели на их основе трижды прочитанный курс в один, кое-что добавили от себя и издали труд под именем старшего коллеги, хотя авторов на самом деле было трое.
«Курс общей лингвистики» Фердинанда де Соссюра очень скоро стал известен во всём мире и был переведён на многие языки. Часто его называют важнейшим лингвистическим трудом XX столетия. Самое большое впечатление произвели три идеи швейцарского учёного: о разграничении языка и речи, языке как системе знаков и различии синхронии и диахронии.