Все традиции так или иначе описывали звуковой строй языка. Однако представления о звуках у разных народов отличались. Очень часто в различных традициях — от античной до китайской — смешивали звуки и письменные знаки; одним термином называли и звуковую, и соответствующую письменную единицу, как в китайском «цзы» и греческом «грамма» (отсюда термин грамматика, вначале означавший «обучение письму»). Разный характер письменностей в той или иной степени обусловил представления соответствующего народа о звуках своего языка.
Нам кажется естественным и единственно возможным то представление, которое отражено в письменности родного языка и закреплено школьным обучением. Первичная единица — звук (или, точнее, фонема). Звуку в общем соответствует буква алфавита. Звуки группируются в слоги. Границы слогов не всегда ясны в отличие от границ звуков. Звуков всего несколько десятков, и их можно сосчитать. Слогов много, а количество слогов, например, в современном русском языке вряд ли может кто-либо точно назвать. Отметим, что в европейской традиции, начиная с античных руководств по стихосложению, выделяется ещё одна единица, именуемая м 6р о и, — промежуточная между звуком и слогом. Слог с простым кратким гласным равен море; если в нём долгий гласный или дифтонг (двойной гласный, вроде английского [oil] в слове hope), в нём две моры. Для русского языка, где нет долгих гласных и дифтонгов, выделение моры мало что даёт, но оно содержательно для латыни или немецкого.
Представление о слоге как о единице, производной по отношению к звуку, вполне годится для русского языка, латыни или санскрита. В этих языках сочетаемость звуков между собой довольно свободна, а структура слога может быть очень сложной. Например, в русском языке вполне нормально сочетание четырёх согласных подряд: встреча, всхлип. Слово может состоять из любого количества слогов и звуков. Поэтому и индийская, и европейская традиции исходят из первичности звука.
Несколько по-иному рассуждают арабы. В арабском языке есть особенность, непривычная для нас. Арабский корень обычно состоит из трёх (изредка двух) согласных, разделённых гласными. Эти гласные изменяют грамматическое значение слова, выполняя ту же роль, что и окончания в русском языке. Таким образом, гласные передают грамматическое, а согласные — лексическое значение слова. Отсюда особенности арабской письменности и арабской традиции. Там тоже исходная единица — звук, но в качестве звуков рассматривают лишь согласные (а также долгие гласные, которые постоянно входят в состав корня), эти звуки обозначают буквами. Краткие гласные, напротив, рассматривают не как отдельные сущности, а как характеристику, присущую слогу или же слову в целом (примерно так же мы воспринимаем ударение). В арабском языке от согласного переходят прямо к слогу, а гласный отдельно не выделяют. На письме краткие гласные не обозначают вообще.
Ещё более непривычен японский подход. Вот, например, рассуждения видного японского учёного Синкити Хасимото, работавшего в 30-х гг. XX в. и знакомого с европейским понятием фонемы. Он утверждал, что слова яма («гора») и мацури («праздник») любой человек легко разделит на «звуки»: я-ма, ма-иу-ри, при этом -ма в яма има- в мацури легко отождествляются. Можно идти дальше и выделить фонемы: й-а-м-а, м-а-ц-у-р-и, но это членение уже трудно провести без специальной подготовки. Для нас эти рассуждения звучат странно, однако для японской традиции они вполне естественны. Первичная звуковая единица в этом языке, строго говоря, соответствует не слогу, а море: скажем, слово хогэн («диалект», о в этом слове долгое) принято членить так хо-о-гэ-н; соответствующим образом это слово и пишется. Японская поэзия, как и древнегреческая, основывалась на счете мор, а не слогов Однако если греки помимо мор выделяли звуки, то японцы не членили моры на части Понятие звука в нашем смысле появилось в Японии лишь после знакомства с европейской лингвистикой и латинским письмом, но и сейчас японцы считают латинскую письменность трудной, поскольку европейцы членят «звуки» на трудно воспринимаемые части Дело в языковой интуиции японцев В японском языке почти нет закрытых слогов и сочетаний согласных, мор ненамного больше, чем фонем Поэтому воспринимаются не единичные звуки, а их устойчивые сочетания — моры
Наконец, в Китае первичной единицей считался целый слог, которому соответствовал иероглиф. Термин «цзы» означал и то и другое Количество слогов, конечно, больше количества фонем, но исчисляется сотнями и еще в древности было подсчитано Для китайского языкового сознания слог особенно важен и потому, что он, за редким исключением, имеет значение Вначале китайская наука вообще не членила слоги, а в VIII—X вв, как уже говорилось, появились фонетические таблицы Здесь слог делился на начальную нерифмующуюся — иници ал ъ, и конечную рифмующуюся —финаль Эти единицы больше сходны с нашими звуками (фонемами), но слог никогда не рассматривался как сочетание инициали с финалью (так могли рассуждать лишь европейцы) Наоборот, слог, объединенный общим тоном, был первичен, а инициаль и финаль, выделявшиеся лишь «разрезанием» иероглифа, считались его частями Но если инициаль обычно равняется одному согласному, то финаль очень часто имеет сложную структуру, например, слог -юань- делится на инициаль й- и финаль -уанъ. Однако вплоть до знакомства с европейской наукой и европейскими письменностями финаль в Китае никак не членили

Рукописные подделки иногда становились участниками исторических событий. В первой половине XIX столетии в европейских странах, боровшихся за национальное возрождение, появились якобы старинные записи фольклорных произведений, призванные доказать древность их национальной культуры. Так, чешский филолог Вацлав Ганка (1791 — 1861) объявил в 1817 г., что обнаружил пергаменную рукопись чешских народных песен (так называемую Краледвор-скую рукопись), которая по внешним признакам была похожа на манускрипт XIII—XIV вв. Вскоре поэт Йозеф Линда сообщил о такой же чудесной находке «Песни под Вышеградом», или «Любовной песни короля Вацлава I». а служащий замка одного чешского магната Йозеф Ко-варж передал в Национальный музей в Праге чудом попавшую в его руки так называемую Зе-леногорскую рукопись, или «Либушин суд», — памятник письменности IX—X вв. Поддельность этих рукописей была доказана только в первой половине XX в.
Предшественником Ганки и Линды в жанре литературной фальсификации был шотландский писатель Джеймс Макферсоп, издавший в 1765 г. свои обработки кельтских преданий и легенд, выдав их за песни легендарного кельтского барда (певца) Оссиана «Сочинения Оссиана, сына Фингала» («The works of Ossian, the son of Fingal»), жившего, по преданиям, в III в. Эти песни оказали сильное влияние на формирование идей романтизма в мировой литературе. Они вдохновляли молодого Джорджа Байрона, ими увлекались Рене де Шатобриан и Иоганн Вольфганг Гёте, их переводили, принимая за подлинники, Дмитрий Владимирович Веневитинов, Николай Михайлович Карамзин, Александр Сергеевич Пушкин и др.
В XX столетии подобные мистификации удавались уже хуже. Например, не обрела успеха затея с «Велесовой книгой». Авторы, русские эмигранты, озабоченные поиском заработка, пытались представить её как текст языческой поры — историю Руси с IX в. до н. э. до IX в. н. э., — написанный будто бы на дощечках. В 50-х гг. текст «Велесовой книги» опубликовал русский эмигрантский альманах «Жар-птица» в Сан-Франциско. При этом, как водится, была рассказана история о том, что дощечки, хранившиеся более тысячи лет, именно к моменту опубликования исчезли и сделанные с них фотоснимки тоже потерялись среди бумаг издателя. В журнале напечатали всего один снимок десяти строк «Велесовой книги», но и его было достаточно палеографу Лидии Петровне Жуковской, чтобы определить: снимок сделан с текста, написанного не на дощечке, а на бумаге. Нечего и говорить о том, что текст книги, нарочно тёмный но смыслу п нелепый по языку (все древнее должно быть для убедительности непонятным!), не выдерживает элементарной критики с точки зрения палеографии, истории, археологии и грамматики славянских языков.
Как и всякий обман, подделки оскорбительны для читателя, в особенности для историка. И в то же время нужно признать, что появление подделок всегда было дополнительным стимулом для научной критики текста и развития палеографии Чтобы доказать подлинность или поддельность того или иного документа, исследователям приходилось изобретать новые, более тонкие методы.

Древнегреческий историк Геродот (V в. н. э.) рассказывал, что когда могущественный и непобедимый персидский царь Дарий I вёл против кочевников скифов войну, которая «затягивалась и конца ей не было видно», скифские цари отправили к Дарию вестника с дарами. Это были птица, мышь, лягушка и пять стрел. Персы спросили посланца, что означают эти подношения, но тот ответил, что ему приказано только вручить дары и как можно скорее возвращаться. Персам предстояло самим понять значение этих даров...
Персы собрали совет. Дарий полагал, что скифы отдают себя в его власть и потому принесли ему в знак покорности землю и воду, ибо мышь живёт в земле, лягушка обитает в воде, птица, быстрая как конь, — знак бегства, а стрелы означают, что скифы отказываются от сопротивления. Один из мудрых мужей, сопровождавших царя, с ним не согласился. Он истолковал послание скифов совершенно иначе: «Если вы, персы, как птицы, не улетите в небо, или, как мыши, не зароетесь в землю, или, как лягушки, не поскачете в болото, то не вернётесь назад, поражённые этими стрелами». Дальнейшие события показали, что прав был именно этот мудрец: самоуверенный царь Дарий потерпел поражение от скифов.
Рассказ Геродота доносит до нас сведения не только об одном из исторических событий, но и о древнейшем предке письменности. Дары скифов были своеобразным способом передачи информации, который учёные называют предметным писъмом Когда-то, по крайней мере 10 тыс. лет назад, с него и началась история письменности.
Однако можно ли считать послание скифских царей письмом? И где вообще проходит граница между настоящей письменностью и её далёкими предками?

Ну что ты тащишься, как сонная муха! Он смотрел на английское предложение, как баран на новые ворота. Голос у него мягкий, как перина. Фигура, которая роднит эти три фразы, в представлении не нуждается — это сравнение. Первые два сравнения общеупотребительны, третье — нет. Почему?
Чтобы получилось сравнение, необходимы три элемента. Во-первых, явление реального мира (например, некто, плохо знающий английский язык). Во-вторых, предмет, с которым его сравнивают (в данном случае баран). И в-третьих, общий для них признак (видимо, тупое недоумение) — основание сравнения. Так вот, сонные мухи действительно шевелятся очень медленно, а бараны глядят на новые ворота тупо и недоуменно — по крайней мере так утверждает молва. А голос называют мягким в другом смысле, нежели перину. Основание найти труднее, и сравнение получается более оригинальное.
Сравнение занимает в нашей речи особое место, ибо из него рождается образ. Что значит это слово, объяснить непросто: слишком много у него значений. Выделим лишь одно из них: образ возникает, когда некоторое понятие в речи соседствует или замещается другим так, что их можно представить себе одновременно. Сквозь представление о нерадивом ученике «просвечивает» картинка с бараном и воротами — и мы словно видим выражение лица этого ученика, а не просто узнаём, что он тупой и ленивый.
Вслушавшись в самую обычную повседневную речь, можно заметить, как много в ней образных выражений. Часы идут, как живые суще-сгва; листва шепчет, время метит или течёт. Мы читаем не стихи, а самого Пушкина, характер бывает твёрдым или мягким, а дни — лёгкими или тяжёлыми. Тропа, которую так соблазнительно упомянуть рядом с тропом, бежит и извивается, несмотря на свою неподвижность. Во всех этих случаях речь идёт о переносных значениях слов. О многих вещах и нельзя говорить иначе: время почти всегда видится нам как движение или пространство (даль времён); чувства трогают, или задевают, или даже жгут. Когда-то, очень давно, эти обороты создали люди с богатой фантазией. Но теперь их не создают, а берут }же готовыми. Говоря Солнце зашло за тучу, никто не представляет его живым и способным куда-то ходить.
Переносное значение — это образ, стёршийся от долгого употребления, как стираются монеты. Чтобы привлечь внимание читателя, поэт оживляет образ. Вот что можно сделать из привычного время течет:
Река времён в своём стремленъи Уносит все дела людей И топит в пропасти забвенья Народы, царства и царей
Г Р Державин

В неофициальной обстановке, общаясь с близкими, друзьями, знакомыми, мы обычно пользуемся разговорной речью. Владеют ею все, но заметили и осознали, как она устроена, лишь после того, как перевели эту речь из устной формы в письменную (с магнитофона
на бумагу)- Прочли и остановились в недоумении...
А. Когда там в ТЮЗе детский спектакль/ мне нравится// Потому что там так/ тишина// Чё-то происходит на эт... на сиене/ потом так/ (говорящий делает громкий резкий выдох, изображая, как реагируют зрители) Полный зал/ представляете! Вот как у одного дыхание/ шестьсот человек/ жутко/ вы знаете
В. Угу//
А. Так удивляешься/ смотришь/ думаешь/ неужели так можно!
Приглядитесь внимательнее: знаков препинания нет. Да и как их поставить, если разделить текст на предложения невозможно — даже неясно, можно ли здесь употребить сам термин «предложение»? Исследователи стали членить тексты, слушая интонацию- одна косая черта (/) — интонация вверх, две косые черты (//) — интонация вниз
Возник вопрос: на какие синтаксические единицы делится поток разговорной речи? У лингвистов нет на него общего ответа. Дело осложняется ещё и тем, что в диалоге границы речи каждого говорящего прямо не соотносятся с синтаксическими границами. Вот муж и жена приглашают знакомого в гости.
A. Приезжайте к нам
B. Завтра
А. Ужинать// Одно предложение — двое говорящих — три реплики! Бывает, что в речи одного говорящего две синтаксические единицы — как бы части сложного предложения — сливаются интонационно, если на стыке стоит слово, которое входит и в первую, и во вторую его части: Осенью начинаются такие бури бывают там на море//; Тебя я пришла записывать я тебя жду// Как разделить эти высказывания? Интонационной границы нет, выделенный синтаксический член — общий для обеих частей.

Описание речевого общения имеет и другую широкую перспективу: создание единой теории коммуникации. Такая задача намечена, в частности, в работах Романа Якобсона и французского исследователя Жака Дюрана. Общая теория коммуникации должна объединить опыт различных наук: семиотики, лингвистики, социологии, психологии, экономики, информатики.
Областью исследования должны стать различные формы коммуникации: языковые и пара-лингвистические (мимика, жесты) системы межличностного общения, язык животных, формы коммуникации в области культуры (литература и искусство), средства массовой коммуникации, телекоммуникация (двусторонняя связь на расстоянии). Интересны и гипотетические коммуникации: телепатия (прямая коммуникация между двумя сознаниями), диалог с животными или растениями, связь с представителями внеземных цивилизаций или потусторонней жизни.
Задачами исследования могут быть описание различных кодов, коммуникативных эффектов, целей и средств разных форм коммуникации; проблемы изучения коммуникативных сетей, разработка количественных и качественных методов анализа сообщений; проблемы кодирования и декодирования, сохранения информации.
Разработка общей теории коммуникации — перспективная задача XXI столетия.

Иногда случается и так, что в результате контактов возникает принципиально новый язык, совсем не похожий на исконные языки людей, вступающих в общение. Такой язык создаётся чаще всего тогда, когда нужно договориться, а чужой язык непривычен по своему строю или серьёзно учить его нет необходимости. Что, например, нужно человеку, желающему торговать в чужой стране? Выучить несколько стандартных фраз типа Сколько стоит? и названия тех или иных товаров; не помешают и какие-нибудь слова, необходимые, чтобы установить или поддержать контакт, вроде послушай или спасибо, но не более того. Его не интересует грамматика языка, который он осваивает, не может он выделить в выученных словах корень и окончание, не может их просклонять. Что касается фонетики, то интерференция здесь максимальна: человек просто исходит из навыков своего языка и подставляет привычные звуки на место иностранных. Его собеседник идёт ему навстречу, специально упрощая речь. Обедняя свою лексику, упрощая грамматику, он говорит теперь назывными предложениями или даже специально отбрасывает грамматические показатели. Так возникает контактный язык.
Крайне ограниченные по тематике контактные языки бесконечно возникают и исчезают. Языки эти нестабильны, ненормированы, часто собеседники не вполне понимают друг друга. Однако если ситуации общения часто повторяются, а собеседников — носителей одних и тех же языков — достаточно много, то контактный язык может устояться. Собеседники уже не приспосабливаются каждый раз к речи друг друга, а постоянно пользуются определёнными правилами. Такой устоявшийся, массово используемый контактный язык называется пиджином. Каждый человек, пользующийся пиджином, двуязычен: он сохраняет свой язык, а на пиджине общается с чужими.