Ещё одно знаменитое противопоставление Фердинанда де Соссюра — это противопоставление синхронии и диахронии. С самых древних времён и до XVIII в. язык в европейской науке считался неизменным и не подверженным времени. Ещё в «Грамматике Пор-Рояля» (см. статью «Чем языки похожи и чем различаются. „Грамматика Пор-Рояля"») латинский и французский языки рассматривались в одном ряду: для авторов грамматики было неважно, что французский произошёл от латинского. В XIX столетии господствующей стала другая крайность: научным языкознанием стали считать только историческое и в первую очередь сравнительно-историческое. Изучали древние языки, а описание современных языков казалось задачей, недостойной настоящего учёного. К живым диалектам обращались лишь для того, чтобы найти там следы языка древних эпох. Современными языками занимались люди, далёкие от науки: языками культурных народов — педагоги, авторы учебников, а языками «экзотических» народов — миссионеры, военные и чиновники колониальной администрации.
Представители этих подходов рассматривали язык каждый в своей плоскости. Соссюр же сумел совместить их в единой объёмной картине. Он предложил различать две оси координат: ось одновременности и ось последовательности. Возвращаясь к параллели с шахматами, можно сказать, что есть две совершенно отдельные темы: история игры и её правила. Чтобы играть в шахматы сегодня, совершенно необязательно знать, что игра родилась в Индии и что первым чемпионом мира был Вильгельм Стей-ниц. Более того, чтобы оценить позицию па доске в данный момент, как правило, не нужно знать, какими были предшествующие ходы. Достижения шахматной теории могут излагаться отдельно от истории шахмат. В пауке о языке эти две оси связаны с разными подходами.
С осью одновременности связана синхроническая (от греч. «syn» — «вместе» и «chronos» — «время») лингвистика — описание языка в какой-то момент. Можно исследовать русский язык 90-х гг. XX в. вне какой-либо связи с его историей; это будет синхроническое
описание. Возможно и синхроническое описание, скажем, древнерусского языка 80-х гг. XII в. на основе «Слова о полку Игореве» и других памятников того времени. При этом запёчатлённый в них язык никак не сопоставляется с языком XI или XVI в., современным русским языком. Если же провести исследование другого типа (например, выяснить, как изменилась система падежей в русском языке или какие звуки праславянского языка не сохранились в древнерусском), это будет работа по диахронической (от греч. «dia» — «через», «сквозь» и «chronos» — «время») лингвистике, включающей историческую и сравнительно-историческую.
До Соссюра существовало немало и синхронических, и диахронических исследований. Но эти два способа описания часто смешивались. Приведём лишь один пример — описание заимствований. В грамматиках и словарях современного русского языка можно прочесть, что слово кровать пришло из греческого языка, хлеб— из германских языков, а товар — из тюркских. Однако для носителя современного русского языка это никакого значения не имеет: данные слова ничем не отличаются от исконно русских. А вот в словах типа мэр, сэр, боа, какаду и сейчас ощущается иноязычность, поскольку они имеют особые свойства, например несклоняемость, произношение твёрдых согласных перед звуком [е] (в орфографии буква э) и т. д.
Ещё важнее другое. «Уравнивание» синхронической лингвистики с диахронической как бы реабилитировало первую, превращало её из «недостойного» объекта в серьёзное поле деятельности. Ф. де Соссюр писал: «Лингвистика уделяла слишком большое место истории; теперь ей предстоит вернуться к статической точке зрения традиционной грамматики, но уже понятой в новом духе, обогащенной новыми приёмами и обновлённой историческим методом».
Многие современники Ф. де Соссюра не хотели отказываться от представления о том, что солидное научное исследование языка обязательно должно включать исторический анализ. Из всех идей Соссюра идея о разграничении синхронии и диахронии вызвала наибольшие споры. Однако учёные более молодого поколения подхватили и это разграничение. Пришло время разрабатывать новые, более точные методы изучения языка, а лучший «полигон» для таких методов — современные языки, которые можно изучать максимально полно, используя экспериментальные методы. После Соссюра, конечно, исторические и сравнительно-исторические исследования не прекратились, но центр внимания переместился на синхроническую лингвистику, прежде всего на работу с современными языками. Именно в этой области в XX в. были достигнуты наиболее значительные результаты.
«Курс общей лингвистики» заканчивается знаменитыми словами, которые не записаны ни в одном из студенческих конспектов и, видимо, были добавлены составителями книги Ш. Бал-ли и А. Сеше «..единственным и истинным объектом лингвистики является язык, рассматриваемый в самом себе и для себя». Согласно Соссюру, язык должен изучаться независимо от человека, как бы с позиции стороннего наблюдателя, примерно тем же образом, каким изучает свои объекты физика или зоология. За бортом оставались многие очень важные для лингвистики вопросы: язык и человек, язык и общество, звуковой характер речи. Разграничение синхронии и диахронии давало возможность отвлечься также от истории языка и причин языковых изменений.
Всё это, конечно, сужало предмет языкознания, который тот же Вильгельм фон Гумбольдт понимал гораздо шире и глубже. Время показало, что наука о языке будет очень неполной, если не станет изучать все эти вопросы. Но установленные Соссюром жёсткие рамки «внутренней» синхронической лингвистики для своего времени оказались очень полезны. На смену эпохе гипотез пришло время разработки строгих методов. Лингвисты сосредоточили внимание на более или менее ясном и понятном объекте, что дало возможность науке о языке сделать рывок вперёд. Лингвистика, развивавшаяся на основе идей Фердинанда де Соссю-ра, стала по-настоящему точной наукой. Её стали называть структурной лингвистикой, поскольку она стала изучать структуру языка.

«Язык есть система знаков, выражающих понятия, а следовательно, его можно сравнить с письменностью, азбукой для глухонемых, символическими обрядами, формами учтивости, военными сигналами... Он только наиважнейшая из этих систем», — писал Фердинанд де Соссюр. Что общего между языковой единицей (например, словом или предложением), военным сигналом и формой учтивости, скажем поклоном? В каждом случае некоторое действие — человеческая речь, звучание барабана или трубы, определённое телодвижение — само по себе не имеет особого значения. Важно то, какую информацию о чём-то другом, непосредственно не связанным со звуком или движением, оно несёт. В этом и есть сущность знака: он всегда информирует о чём-то другом В частности, в звуках содержится информация о каких-то событиях, чувствах говорящего, о его отношении к собеседнику. Ф. де Соссюр считал лингвистику лишь частью ещё не созданной общей науки о знаках — с ем иологии (от греч. «semeion» — «знак» и «logos» — «учение»), её также называют с ем иотикой.
Знак имеет, согласно Соссюру, две стороны, которые неотделимы друг от друга так же, как две стороны листа бумаги. Сначала он дал им названия «понятие» и «акустический образ», а затем переименовал соответственно в «означаемое» и «означающее». Означаемое — то, что знак значит, информация о чём-то. Означающее — то, что человек воспринимает органами чувств и что указывает на эту информацию. Сочетание трёх звуков: б + ы + к — означающее, а человеческое представление о соответствующем животном — означаемое.
Означающее может быть звуковым — так чаще всего бывает в языке, но это необязательно. Учёный не раз сравнивал язык с шахматами. Дня шахмат важны правила игры, а материал, из которого сделаны фигуры, несуществен; форма фигур сама по себе тоже не важна, необходимо лишь, чтобы фигуры различались. Для лингвиста не так уж важно, звуковой перед ним знак или письменный. Знак может быть выражен как угодно (например, в виде телеграфного кода), видимо, поэтому Соссюр и отказался от термина «акустический образ» Важно лишь, что в человеческом сознании то или иное означаемое постоянно связано с тем или иным означающим Эта постоянная связь и есть знак. Множество знаков образует язык
Главное свойство знака, по Соссюру, — произвольность. Означающее и означаемое связаны между собой лишь обычаем, а не какой-нибудь естественной связью. Русское слово собака, английское dog, французское chien, немецкое Hund и японское пну обозначают одно и то же домашнее животное, но ни одно из этих совершенно разных по звучанию слов не отражает свойств этого животного. Исключение составляют лишь немногие звукоподражательные слова типа русских кап-кап, хрю-хрю, но они занимают в языке второстепенное место.

Лингвистика XIX столетия создала сколько-нибудь разработанное учение лишь в области сравнения родственных языков и реконструкции праязыков. Всё остальное не слишком занимало научное сообщество. Интереса к теории не было. Один из самых именитых немецких лингвистов тех лет утверждал, что настоящий исследователь языка может ужиться с любой теорией. Исключением был великий Гумбольдт (см. статью «Человек, народ и язык. Вильгельм фон Гумбольдт»), но его идеи были скорее гениальными догадками, чем разработанными теориями. Фердинанд де Соссюр был единственным, кто задался целью создать общую теорию языка. Однако прежде всего надо было ответить на вопрос: что такое язык?
Все явления, связанные с процессами говорения и слушания, Соссюр обозначил общим термином речевая деятельность. От исключительно многообразна, но лингвисту надо уметь видеть в этом многообразии главное — язык. «Язык, — отмечал Соссюр, — только определённая часть, правда важнейшая часть, речевой деятельности». По определению Соссюра, язык — лишь сумма необходимых условностей, принятых обществом. Но именно она делает возможной речевую деятельность. Все компоненты речевой деятельности, не относящиеся к языку, учёный назвал общим термином речь.
Как же соотносятся язык и речь? Возьмём небольшой фрагмент речевой деятельности — высказывание Иди домой. Его можно произнести высоким или низким, нормальным или охрипшим голосом, быстро или медленно, в соответствии с нормами литературного языка или с акцентом. Его интонация может выражать дополнительные оттенки смысла: насмешку, угрозу, сочувствие и т. д. Всё это имеет отношение к речевой деятельности, но не к языку. Согласно Соссюру, это элементы речи.
И в то же время данное высказывание представляет собой некоторое формальное и смысловое единство, которое принято называть предложением. Оно состоит из двух компонентов — слов и синтаксической связи между ними. Каждое из слов — иди и домой — состоит из двух компонентов, называемых морфемами (ид-, -и, долг-, -ой). Первое слово относится к классу глаголов, второе — к классу наречий. Это высказывание членится на восемь минимальных звуковых элементов [ид'и да-moj]. Часть из них (например, [а] и [о], [д'] и [д]) представляет собой варианты одной и той же единицы — фонемы. Предложение в целом имеет определённое значение: говорящий предлагает собеседнику двигаться из точки, где он находится, туда, где он живёт. Это значение распределяется по словам и морфемам, передаётся интонацией предложения. Всё перечисленное, согласно Соссюру, относится к языку.
Таким образом, языку принадлежит далеко не всё, что есть в речевой деятельности. Например, первый и третий звуки слова иди в речи не тождественны друг другу (гласные под ударением и без ударения всегда произносятся неодинаково), но с точки зрения языка имеет значение лишь то общее, что у них есть. Интонация высказывания Иди домой может быть самой разной, но в ней обязательно выражается повеление; и с точки зрения языка существен только этот повелительный компонент интонации.
Нетрудно видеть, что всё индивидуальное, всё связанное с творческим характером языка (что было столь важным для Гумбольдта) у Сос-сюра отнесено к речи. Язык, по Соссюру, — это социальное, коллективное явление, общее достояние всех говорящих на нём, тогда как речь всегда индивидуальна. Если Гумбольдт подчёркивал, что язык — не застывший продукт человеческой деятельности, а сама эта деятельность, то Соссюр утверждал прямо противоположное: «Язык не деятельность говорящего. Язык — это готовый продукт, пассивно регистрируемый говорящим...».
Конечно, учёный во многом лишь уточнил тот объект, которым преимущественно и занимались языковеды, начиная с таблиц склонения и спряжения древнего Вавилона. Но раньше лингвисты не отделяли проблемы языка от прочих вопросов. Теперь же круг проблем, которыми лингвистика должна заниматься в первую очередь, был очерчен. Ф. де Соссюр разграничил «внутреннюю лингвистику», занимающуюся языком, и «внешнюю лингвистику», изучающую то, «что чуждо его организму, его системе». Во внешнюю лингвистику попали, в частности, проблемы географического распространения языков, все проблемы, связывающие языки с историей, культурой, политикой, а также акустика, физиология и психология речи. Учёный, разумеется, не отрицал важности изучения внеш-нелингвистических вопросов, но для него они стояли вне основной проблематики языкознания. Дважды в программе своего курса он обещал его заключительную часть посвятить «лингвистике речи» и оба раза этого не сделал.
Ф. де Соссюр сузил проблематику науки о языке, однако это помогло впервые уточнить и чётко определить первоочередные лингвистические задачи. После Фердинанда де Соссюра лингвисты в течение полувека сосредоточились на изучении языка, прежде всего звукового строя и морфологии, уже в новом, соссюров-ском смысле. И достигли они многого. Если раньше лингвистика была точной наукой лишь в очень узкой области — в реконструкции праязыков, то в XX в. увеличилась точность многих лингвистических методов, появилась разработанная методика языкового анализа.

Другой единицей языка, впервые вьщеленной И. А Бодуэном де Куртенэ, была морф ем а (от греч. «morphe» — «форма»). До него существовали такие термины, как корень и аффикс, но обобщающего понятия для минимальной значимой единицы языка не было. Понятие морфемы учёный также связывал с человеческой психикой: «Морфема —любая часть слова, обладающая самостоятельной психической жизнью и далее неделимая с этой точки зрения». Существование морфем в сознании людей подтверждается речевыми ошибками и обмолвками вроде брыками ногает, вертом хвостит вместо ногами брыкает, хвостом вертит. Понятие морфемы, как и фонемы, прочно вошло в мировую науку о языке.
Одним из первых в мировой пауке И. А. Бодуэн де Куртенэ поставил вопрос о том, что такое слово. Традиционно эта единица была центральной, но она как бы задавалась заранее, принималась как данность. Однако лингвист может так поступать, только изучая родной язык, опираясь на свою интуицию. С языком иного строя невозможно действовать так же: в этом случае чужой язык будет описываться под сильным влиянием родного, что неизбежно приведёт к искажениям. Бодуэн де Куртенэ попытался разобраться в том, каковы реальные свойства этой единицы.
И. А. Бодуэн де Куртенэ писал: «Разве только слова произносятся? Слова являются обыкновенно частями фактически произносимого». Реально произносятся не слова, а высказывания. Высказывания можно членить на части двояко: «с точки зрения фонетической» и «с точки зрения морфологической». Фонетически высказывание делится на «фонетические фразы», фонетическая фраза — на «фонетические слова», фонетическое слово — на слоги и фонемы. Фонетическое слово объединяется общим ударением. Поэтому оно не всегда равно слову: не имеющие собственного ударения предлоги и частицы сливаются в одно фонетическое слово с соседними словами. Морфологически высказывание членится на «сложные синтаксические единицы» (предложения или их части), те в свою очередь — на «простые синтаксические единицы» (члены предложения), из которых выделяются морфемы. Простая синтаксическая единица, минимальный член предложения более или менее соответствуют слову, но не всегда. Высказывание На то щука в море, чтоб карась не дремал делится на «сложные синтаксические единицы» — на то щука в море и чтоб карась не дремал, а «простые синтаксические единицы» И. А. Бодуэн де Куртенэ выделяет так: на то, щука, в море, чтоб карась, не дремал.
Таким образом, оказывается, что слово можно определять по-разному, а различные его свойства требуют выделения разных единиц, которые могут не совпадать друг с другом и с тем, что обычно называют словом. Чтоб в приведённом примере фонетически объединяется с карась, а синтаксически — с не дремал. Слово в традиционном смысле — это прежде всего психическая единица, которая хранится в глубинах сознания человека.
Все перечисленные проблемы И. А. Бодуэн де Куртенэ рассматривал на материале современных языков, не обращаясь к языковой истории. Впервые со времён «Грамматики Пор-Роя-ля» объектом исследования стала языковая
система безотносительно к её развитию во времени. Бодуэн де Куртенэ занимался и вопросами исторического развития языков. Но и здесь его подход был новаторским: учёного интересовало не только, как конкретно изменялся тот или иной звук в каком-либо языке, но и поиск общих закономерностей языковых изменений. Он старался выявить причины таких изменений, указывая, например, что люди бессознательно стремятся к тому, чтобы им было более удобно произносить звуки, а позднее столь же бессознательно забывают и не воспринимают прежнюю структуру слова. Позже этими проблемами занялся его ученик Е. Д. Поливанов (см. статью «Почему языки изменяются? Евгений Дмитриевич Поливанов»).
То, что в своих исторических исследованиях И. А Бодуэн де Куртенэ всегда стремился выявить общее направление развития языков, позволило ему понять одну из важнейших закономерностей в истории русского языка. Изучив памятники письменности, он обнаружил, что многие внешне различные фонологические изменения отражают одну и ту же тенденцию. Роль гласных в различении слов неуклонно ослаблялась, а роль согласных, напротив, усиливалась. Учёный считал, что лингвистика должна уметь не только объяснять факты прошлого, но и предсказывать развитие языков в будущем. Он предположил, что и в дальнейшем эта тенденция сохранится в русском языке. Современный фонолог Михаил Викторович Панов, проверив через столетие прогноз Бодуэ-на де Куртенэ, показал, что учёный был прав: и в XX столетии русская фонология развивалась именно в указанном направлении. Оправдался и ещё один прогноз, относившийся совсем к другой области В опубликованной в 1901 г. статье И. А. Бодуэн де Куртенэ подвёл итог достижениям науки о языке XIX в. и попытался предсказать пути её развития в следующем столетии. И очень многое он предугадал правильно. Действительно, языкознание XX в. обращало наибольшее внимание на «живые языки, доступные для наблюдения»; возросло значение эксперимента; языкознание всё более сближалось с психологией и социологией, психолингвистика и социолингвистика сложились как особые дисциплины. Наконец, как и предсказывал Бодуэн де Куртенэ, лингвистика превратилась в «более точную науку», в которой теперь всё чаще применяется «количественное, математическое мышление».
Однако непосредственной преемницей сравнительно-исторического языкознания XVIII— XIX вв. стала лингвистика не психологическая, а системная, структурная, основателем которой был Фердинанд де Соссюр.

Научная деятельность И. А Бодуэна де Куртенэ была многообразной. Он занимался русским, польским, словенским и другими славянскими языками, индоевропеистикой и тюркологией. Бодуэн де Куртенэ коренным образом переработал словарь Владимира Ивановича Даля, сделав его более упорядоченным. При активном участии учёного была подготовлена реформа
русской орфографии, осуществлённая в 1917— 1918 гг. Первым из профессиональных лингвистов он обратил серьёзное внимание на создававшиеся в то время искусственные международные языки (эсперанто и др.). Он же впервые сделал объектом научного исследования воровской жаргон русского языка («блатную музыку»), посвятив ему статью. Бодуэн де Куртенэ стремился разработать принципы справедливой языковой политики в России. И всегда учёный обращал внимание на общелингвистические проблемы, связывая самые, казалось бы, частные вопросы с общей теорией языка.
Начиная с ранних работ, Бодуэн де Куртенэ, как несколько позже и Ф. де Соссюр (см. статью «Язык и его структура. Фердинанд де Соссюр»), подчёркивал, что научное языкознание не сводится только к изучению языковой истории и родственных связей языков. Он указывал, что необходим «всесторонний разбор положительно данных, уже сложившихся языков», среди которых главное место занимают «живые языки народов во всём их разнообразии». Для того времени подобный подход был новаторским.
Очень резко Бодуэн де Куртенэ выступил против биологических идей А. Шлейхера: «Причислять язык к „организмам", языковедение же к естественным наукам есть пустая фраза, без фактической подкладки... Сущность человеческого языка исключительно психическая. Существование и развитие языка обусловлено чисто психическими законами... Так как язык возможен только в человеческом обществе, то кроме психической стороны мы должны отмечать в нём всегда сторону социальную. Основанием языковедения должна служить не только индивидуальная психология, но и социология».
Психологический подход к языку определял для И. А. Бодуэна де Куртенэ принципы изучения фонетики и грамматики. Фонетика в европейских странах вплоть до второй половины XIX столетия была развита недостаточно. Описания звуков по своей точности и разработанности значительно уступали индийским и арабским. Новый этап развития фонетики начался, когда во второй половине XIX в. родилась экспериментальная фонетика. Впервые появилась возможность с помощью приборов изучать акустические свойства звуков и деятельность голосового аппарата человека. Однако успехи акустики и физиологии требовали лингвистического осмысления. Выяснилось, что в руках исследователей появился инструмент, даже слишком мощный для нужд науки о языке. Уже самые простые технические средства давали возможность выделять значительно больше признаков, чем это нужно для описания языка. Выяснилось, что многие фиксируемые приборами звуковые нюансы речи не осознаются человеком и не служат в языке для различения смысла. Нужны были критерии, позволяющие отделять лингвистически значимые различия от незначимых.
В связи с этим Бодуэн де Куртенэ разграничил две разные дисциплины, изучающие звуки речи. Одна из них — это акустико-физиологи-ческая фонетика, исследующая объективные свойства звуков с помощью приборов. Другой он дал название «психофонетика», однако позже для неё установился термин фонология. Первая дисциплина изучает звуки реальной речи, создаёт базу для второй, но только косвенно относится к языкознанию. Вторая дисциплина — прямо лингвистическая, она исследует звуки как представления человеческой психики, которые служат в языке для выражения смысла.
И. А Бодуэн де Куртенэ впервые выделил главную единицу фонологии —фон ему (от греч. «phonema» — «звук»). Этот термин существовал и раньше, но Бодуэн де Куртенэ придал ему новый смысл. Он так определял фонемы: «Это единые, непреходящие представления звуков языка». В отличие от звуков с их зависимостью от индивидуальности говорящего, от обстановки речи фонема существует вполне объективно, одинаковым образом для всех. Как мельчайшая единица языка, она принадлежит сознанию человека, а не потоку звуковой речи. В фонему объединяются звуки, которые для носителя языка не различаются между собой. Например, в русском языке [э] в слове этот (перед твёрдым согласным звуком) и в слове эти (перед мягким согласным) произносится по-разному: во втором случае язык поднимается выше, чем в первом; на слух эти звуки тоже различаются. Однако носитель русского языка не ощущает этого различия, для него это один звук А во французском языке два примерно таких же звука воспринимаются как разные и обычно различаются на письме (сравните maitre 'хозяин', 'господин' с более низким е и mettre 'класть' с более высоким). Но, как писал И. А. Бодуэн де Куртенэ, «фонемы неделимы психически». Таким образом, учёный при выделении фонемы прямо опирался на «языковое чутьё» носителей языка. Безусловно, психологическое восприятие фонемы отражается в буквенных письменностях. Все создатели алфавитов были «стихийными фонологами» И не случайно именно фонологи, в том числе ученики И. А. Бодуэна де Куртенэ, активно участвовали в разработке новых алфавитов для языков народов бывшего СССР.
Позднее психологическое понимание фонемы подверглось критике. Оно совершенно правильно по существу, но, обращаясь к психологии и «языковому чутью», нельзя проверить те или иные фонологические описания. Учёные следующего поколения (прежде всего Николай Феофанович Яковлев и Николай Сергеевич Трубецкой) предложили более строгие критерии вьщеления фонем. Фонемы стали понимать как единицы, которые позволяют различать слова в языке. Однако само понятие «фонема» и разграничение фонетики и психофонетики (фонологии) сохранились.

Во второй половине XIX в. наука о языке в основном продолжала традиции, начало которым положил немецкий учёный Август Шлейхер (см. статью «Проблема праязыка. Август Шлейхер»). Главной задачей науки считалось изучение родственных связей языков, прежде всего индоевропейских, и составление сравнительных исторических грамматик и словарей. Ученые то-ю времени значительно усовершенствовали сравнительно-исторический метод, преодолев ряд ошибочных представлений А Шлейхера. Однако вместе с тем учёные вообще отказались от постановки каких-либо широких проблем лингвистики, целиком сосредоточившись лишь на частных вопросах истории конкретных языков. Изучение современных языков по-прежнему считалось занятием, недостойным учёного.
Но были лингвисты, которые пытались выйти за столь узкие рамки. Пожалуй, самым выдающимся среди них был Иван Александрович Бодуэн де Куртенэ (1845 — 1929). Он прожил дол1ую и в целом счастливую жизнь, хотя были в ней и вынужденная разлука с родным краем, и даже тюремное заключение.
Необычная фамилия учёного восходит к древнему французскому роду де Куртенэ, а предки его (среди них был один по имени Бодуэн [Балдуин]) правили в Латинской империи, государстве, основанном крестоносцами в Константинополе. Позже одна ветвь рода переселилась в Польшу, а сам Иван Александрович (Ян Игнацы Нечислав) принадлежал к польским дворянам. Он родился в Радзымине близ Варшавы, в часги Польши, которая входила в состав России; окончил Варшавский университет. Однако после поражения Польского восстания 1863—1864 гг. царское правительство не разрешало польским интеллигентам работать в Привислинском крае, как называлась тогда Русская Польша. Завершив обучение за границей и защитив в 29 лет докторскую диссертацию, Бодуэн де Куртенэ уехал преподавать в Казанский университет. Именно в Казани он нашёл себя как учёный: там сложилась его научная концепция, там же он создал школу языковедов. Позже учёный работал в Юрьеве (ныне Тарту в Эстонии), затем в польском Кракове, тогда принадлежавшем Австро-Венгрии, и, наконец, в Петербурге, где у него также появилось много учеников.
Бодуэн де Куртенэ писал и издавал свои работы на трёх языках: русском, польском и немецком. Он активно участвовал в политической жизни, выступая за права языков малых народов России. За это в 1913 г его арестовали, а затем несколько лет, вплоть до Февральской революции, не допускали к работе в Петроградском университете. В 1918 г. Польша стала независимым государством и Иван Александрович вернулся на родину, где пользовался большим уважением. В двух странах — России и Польше — он по праву считаегся отечественным языковедом.

Август Шлейхер первым показал, что санскрит — не индоевропейский праязык он сформировался уже после того, как восточные индоевропейские языки (индийские и иранские) отделились от остальных. Имея достаточное количество данных по нескольким ветвям индоевропейской семьи (впрочем, как позже выяснилось, не по всем), учёный впервые взялся за реконструкцию индоевропейского языка. Он сопоставлял санскрит, древнегреческий, латинский языки, которые можно было рассматривать как праязыки промежуточного уровня, а также находящиеся на том же уровне реконструированные праязыки вроде праславянского или прагерманского. Как часто бывает, первые успехи на пути решения некоторой проблемы приводят к иллюзорным представлениям о том, что проблема решена полностью. В статье о теории Дарвина Шлейхер назвал индоевропейский праязык «нам совершенно известным», а вскоре в печати появилась знаменитая басня «Овца и кони» — уникальный опыт сочинения на этом языке.
Писать на праиндоевропейском языке, безусловно, было очень интересно. Однако следующее поколение индоевропеистов отказалось от такого рода творчества. Стало ясно, что нельзя утверждать, будто реконструированный язык басни — это праиндоевропейский язык, хотя все басенные корни и окончания действительно имеют параллели в известных индоевропейских языках. Почему?
Во-первых, Август Шлейхер владел ещё не всем материалом. Например, спустя почти полвека после его смерти учёный из Чехии Бедр-жих Грозный (1879—1952) расшифровал тексты II тыс. до н. э., написанные в Малой Азии на хеттском языке. Оказалось, что этот язык тоже индоевропейский, принадлежавший к особой, сейчас уже полностью вымершей ветви. Позднее расшифровали тексты и на других языках той же вегви. Материал этих языков заставил пересмотреть многие представления индоевропеистов.
Во-вторых, праиндоевропейский язык не был абсолютно един; он состоял из диалектов. Некоторые реконструкции дают информацию об одном диалекте, другие — о другом. Свести всё воедино очень трудно.
В-третьих, не всегда ясно, какую временную глубину имеют те или иные реконструкции. Индоевропейский праязык существовал длительное время, затем также не одно столетие шёл процесс его распада. В тех же самых словах можно восстановить корни такими, какими они выглядели в период единого праязыка, в других случаях — корни времён, когда праязык уже начал распадаться, в 'третьих — корни ещё более позд! iero времени. Иногда даже в одном корне реконструированные звуки (фонемы) могут относиться к разным временным пластам. Поэтому в шлейхеровской басне могли сосуществовать элементы, относившиеся к разному времени и различным диалектам.
В-четвёртых, и это, пожалуй, самое главное: даже использовав весь существующий материал и разделив разные диалекты и временные пласты, всё равно не удалось бы восстановить праязык целиком. Восстановить можно лишь то, что оставило след в реально известных языках. Но многое исчезло бесследно. Это хорошо видно в тех случаях, когда праязык дошёл до нас. Например, латынь с оговорками можно рассматривать как романский праязык. Её удобно использовать для проверки эффективности метода реконструкций: в распоряжении исследователей есть и множество языков-потомков (французский, испанский, румынский и т. д.), и большое количество текстов на латыни. В целом метод работает, но насколько реальная латынь богаче всех своих реконструкций! Например, из двух существовавших в латыни форм пассива (страдательного залога) одну реконструировать невозможно, так как она не сохранилась ни в одном из языков-потомков. Ещё с большей вероятностью можно предполагать множество бесследно исчезнувших слов и грамматических форм в праиндоевропейском языке.
Современные индоевропеисты не сомневаются в том, что индоевропейский праязык существовал. Сейчас о нём известно намного больше, чем во времена Августа Шлейхера. Но текстов на праязыке никто не пишет. Восстановить этот язык до такого уровня, чтобы на нём можно было писать тексты, как на латыни и древнегреческом, невозможно.

Новый этап развития сравнительно-исторического метода связан с именем крупнейшего немецкого учёного Августа Шлейхера (1821—1868). В юности Шлейхер долго колебался в выборе профессии: занимался ботаникой, потом богословием, но параллельно учил много самых разных языков от санскрита до китайского и арабского. Любовь к языкам в конце концов победила, но всю жизнь Шлейхер не бросал и ботанику. Его увлечением было готовить препараты из растений для изучения их под микроскопом.
За два десятилетия лингвистической деятельности учёный сделал многое разработал сравнительную грамматику индоевропейских языков, написал «Индоевропейскую хрестоматию», труды по отдельным ветвям индоевропейской семьи языков, прежде всего по германским и славянским Шлейхер работал несколько лет в Праге и стал лучшим в Германии знатоком славянских языков. За их изучение он был избран иностранным членом Российской академии наук. Учёный первым начал систематически изучать литовский язык, показав, что этот язык очень важен для индоевропеистики, поскольку сохранил много древних явлений Писал он и труды теоретического характера, в которых чувствуется влияние Вильгельма фон Гумбольдта.
Ко всему немецкий учёный подходил как экспериментатор, что в конце концов стоило ему жизни Закаляя зимой своё здоровье, он простудился, решил испытать на себе новый метод лечения и умер от этого на 47-м году жизни, не закончив «Сравнительную грамматику славянских языков».
Шлейхер интересовался и конкретными фактами, и общими законами развития языков. В его время самой активно развивавшейся наукой была биология, особенно большую популярность получила появившаяся в 50-х гг. XIX в. теория эволюции Чарлза Дарвина Шлейхер стал своего рода «дарвинистом» в языкознании, ему представлялось, что языки — это те же организмы (возможно, здесь сказалось его увлечение ботаникой). Они рождаются, растут, стареют и умирают, ведут между собой борьбу за существование и подчиняются законам естественного отбора Такой подход, конечно, был слишком упрощённым и прямолинейным, но на его основе удалось выяснить многие закономерности развития языков. Некоторые утверждения Шлейхера были опровергнуты последующей наукой. Так, он сохранял романтические представления о древних индоевропейских языках (санскрите, древнегреческом, латинском) как самых совершенных и связанных с «мудростью древних». Доказательством совершенства служила сложность морфологии этих языков. Вслед за Гумбольдтом он выделял два этапа в развитии языков; доисторический этап он тоже понимал
как развитие языков от простого к сложному. Но последующий исторический этап языка Шлейхер считал регрессом, «распадом языка в отношении звуков и форм». Так, английский и французский языки, морфология которых упростилась, регрессировали, согласно его взглядам, очень сильно; немецкий несколько меньше Современная наука отказалась от такого рода оценок. Выяснилось, что путь развития от сложной морфологии к более простой не является обязательным для эволюции языков в исторический период и многие языки развиваются совершенно не так, как индоевропейские. Поэтому от понятий «зрелости» или «старости» языков современные лингвисты отказались.
В то же время выдвинутая Августом Шлейхе-ром схема развития языковых семей выдержала проверку временем и сохранилась до сих пор. Эта схема иногда называется концепцией родословного древа языков. Согласно ей, языковая семья образуется в результате распада некогда единого праязыка. В силу исторических условий (одни народы мигрируют, другие остаются на месте и т. д.) праязык распадается на части. Постепенно его ветви, развиваясь независимо друг от друга, превращаются в отдельные языки. Такой процесс дробления языков может происходить многократно, но обратный процесс сближения невозможен. Если языки ведут «борьбу за существование», то один в конечном итоге побеждает, а побеждённый язык погибает (часто обогащая при этом «победителя» своей лексикой). Однако какой-то третий язык на основе «скрещивания» двух родственных или неродственных языков появиться не может. Если изобразить такую схему развития графически, то она действительно напоминает генеалогическое древо какого-нибудь рода, происходящего от общего прародителя, либо схему развития животного или растительного мира в биологической систематике.
Шлейхер первым разработал и родословное древо индоевропейских языков, предложив гипотезу о том, что существовавший некогда индоевропейский праязык постепенно распадался на более мелкие группы.

Европейцы давно заметили, что многие языки очень схожи. Уже в XVI—XVII вв. сходство немецкого и голландского, испанского и португальского, французского и итальянского языков объясняли тем, что они произошли от общего предка. Тогда уже были известны семьи похожих друг на друга языков за пределами европейского мира — семитская и тюркская. Но всё это были лишь предположения Доказывать родство языков ни в XVI, ни в XVII вв. ещё не умели. Толчком, который положил начало сравнительно-историческому методу в языкознании, стало открытие европейцами древнего языка индийской культуры — санскрита. К концу XVIII в. Индия была завоёвана англичанами. Индийцы казались европейцам совершенно на них не похожим и очень отсталым народом. К совершенно иному выводу пришёл Уильям Джонс (1746—1794), английский путешественник, который прожил долгое время в Индии, учился у наставников, знавших наизусть классические индийские тексты, в том числе и грамматику Панини. В 1786 г. в Королевском научном обществе в Калькутте он сделал доклад, перевернувший представления того времени об особом развитии европейских языков.
Оказалось, что культура индийцев древняя и очень богатая. У индийской мифологии нашлось много общего с древнейшей мифологией европейских народов, а главное — санскрит, древнеиндийский язык, оказался очень похожим на европейские языки Человек, знающий только свой родной европейский язык, легко догадывается о значении большого числа санскритских слов. Особенно поражает сходство санскрита с древними языками европейской культуры — древнегреческим и латинским, в то время хорошо известными каждому образованному европейцу Человек)', знающему эти языки, понятна большая часть слов санскрита.
Доклад пришёлся кстати: к тому времени исторический подход стал ведущим методом во многих науках. Идея исторического развития овладела умами учёных. Сходство индийских языков с европейскими сразу было осознано как свидетельство общего происхождения народов — их носителей. Перед лингвистами предстала единая индоевропейская семья языков, куда входят санскрит, греческий, латинский, древнегерманский, древнеславянский и их современные языки-потомки.
Всего через четверть века после открытия санскрита появилась первая книга, посвященная сравнительному изучению индоевропейских языков Ее написал выдающийся немецкий языковед Франц Бонн (1791— 1867). Другим замечательным учёным того времени и основателем германского языкознания был Якоб Гримм (1785—1863), имя которого всем известно с детства, потому что он не только изучал языки, но вместе с братом Вильгельмом (тоже языковедом; 1786—1859) собирал и издавал немецкие народные сказки.
Франц Бопп, Якоб Гримм и многие другие языковеды, среди которых первый русский ученый в этой области — Александр Христофоро-вич Востоков (1781—1864), накопили значительный языковой материал Они многое выяснили в истории различных индоевропейских языков. Например, в старославянских и древнерусских памятниках письменности существовали две особые буквы: «юс большой» и «юс малый». Какие звуки они обозначали в древности, никто не знал. А. X. Востоков, сопоставив между собой разные славянские и другие индоевропейские языки, установил, что этими буквами обозначались когда-то существовавшие носовые гласные. Учёные первого поколения индоевропеистов открыли, что между звуками разных индоевропейских языков имеются регулярные соответствия. Звуковые сходства или различия между словами всех этих языков не случайны, а подчиняются строгим правилам. Однако языковедам мешали некоторые предположения, оказавшиеся ошибочными. Например, древность санскрита (известны памятники I тыс. до н. э.) подвела языковедов XIX столетия к неверной гипотезе о том, что это древнейший язык, на котором выражалась «первоначальная мудрость» индоевропейских народов, и что все другие языки данной семьи происходят от него.

Что же такое язык согласно Вильгельму фон Гумбольдту? В нём два начала: материя и форма Материя состоит, с одной стороны, из нерасчле-нённого множества звуков, с другой — из такого же смутного и нерасчленённого множества чувственных впечатлений и представлений человека. Главное в языке — форма, которая и делает его языком Форма — это как бы сетка, которая накладывается на материю, членит её и создаёт структуру. По словам учёного, форма «представляет собой сугубо индивидуальный порыв, посредством которого тот или иной народ воплощает в языке свои мысли и чувства» Гумбольдт первым говорил не только о внешней, звуковой форме языка, но и о форме внутренней. Именно внутренняя форма членит мир, воспринимаемый человеком, упорядочивает мысли и чувства и создаёт языковые картины мира. Она проявляется как в лексическом членении мира, так и в системе грамматических категорий. Гумбольдт приводит такой пример: система наклонений в древнегреческом и санскрите различна, и это объясняется тем, что в древнегреческом понятие «наклонение» получило «подлинное развитие», тогда как в санскрите оно «осталось явно недоразвитым».
Внутреннюю форму языка нельзя познать в целом, её дано наблюдать лишь в конкретных проявлениях. В нём всегда есть «подводная часть», недоступная исследованию. Поэтому любое представление о языке всегда неполно. Для лингвиста важно, чтобы это представление было достаточно богатым и способным передать важные для исследования черты языка. По выражению Гумбольдта, «язык можно сравнить с огромной тканью, все нити которой более или менее заметно связаны между собой, и каждая — со всей тканью в целом». Идея, что язык представляет собой целостную систему, получила своё развитие лишь веком позже.
Материя языка едина для всего человечества, а форма у каждого языка своя, могут совпадать лишь самые общие черты. Авторы «Грамматики Пор-Рояля» обращали особое внимание на единые основы всех языков, а Гумбольдт — на своеобразие формы каждого языка.
В языке как бы накапливаются опыт, достижения и, может быть, даже разочарования и неудачи народа — его носителя.- «Язык., принадлежит всегда целому народу: позднейшие поколения получают его от поколений минувших». Для немецкого учёного важнейшую роль играло понятие «духа народа», с которым неразрывно связан язык. «Язык развивается только в обществе, и человек понимает себя только тогда, когда на опыте убедится, что его слова понятны также и другим людям». Коллективный характер языка не исключает роли человеческой личности: «Ясно, до чего ничтожна сила одиночки перед могущественной силой языка... И всё-таки каждый со своей стороны в одиночку, но непрерывно воздействует на язык, и потому каждое поколение, несмотря ни на что, вызывает в языке какой-то сдвиг, который, однако, часто ускользает от наблюдения».
Человек не выбирает свой язык, он навязывается другими людьми. Но это, по Гумбольдту, не противоречит творческой природе языка: «В языке следует видеть не какой-то материал, который можно обозреть в его совокупности или передать часть за частью, а вечно порождающий себя организм, в котором законы порождения определённы, но объём и в известной мере также способ порождения остаются совершенно произвольными. Усвоение языка детьми — это не ознакомление со словами, не простая закладка их в памяти и не подражательное лепечущее повторение их, а рост языковой способности с годами и упражнением».
Творческий характер языка несовместим с традиционным представлением о языке как множестве слов, записанных в словарях, и множестве правил, заключённых в грамматиках. Гумбольдт писал: «Расчленение языка на слова и правила — это лишь мёртвый продукт научного анализа». В противовес этому он дал знаменитое определение языка: «Язык есть не продукт деятельности, а деятельность... Язык представляет собой постоянно возобновляющуюся работу духа, направленную на то, чтобы сделать звук пригодным для выражения мысли». Эти идеи для европейской науки были совершенно новыми, хотя именно благодаря пониманию языка как деятельности индиец Панини когда-то создал свою грамматику. Позднее, в XIX — первой половине XX в., учёные по-прежнему рассматривали язык как застывший продукт человеческой деятельности. До крайности такое понимание было доведено в структурной лингвистике первой половины XX в., хотя она могла описывать этот продукт очень точно и строго. И лишь Ноам Хомский (см статью «Сходство и различие языков Человек и язык Ноам Хомский») уже во второй половине XX столетия вновь обратился к иудеям Гумбольдта.
Вильгельм фон Гумбольдт первым указал на многие проблемы, важные для науки о языке. Он писал о системности языка, соотношении языковой формы и материи, о характере и причинах изменений в языке и многом другом. Даже лингвисты, совершенно чуждые подходу Гумбольдта, как, например, Фердинанд де Соссюр, испытали влияние его идей. Своё время Гумбольдт опередил, по крайней мере, на два века. Современные языковеды заново оценивают значение многих гениальных догадок великого немецкого учёного.