В книге «Язык и мышление» Хомский прямо определяет лингвистику как «особую ветвь психологии познания», вновь выдвигая на первый план долго игнорировавшиеся проблемы. Идеи специалистов по сравнительно-историческому языкознанию XIX в. и структуралистов XX в. названы им «убогой и совершенно неадекватной концепцией языка». Зато он высоко оценил «действительно значительную общую теорию» «Грамматики Hop-Рояля» и работы Вильгельма фон Гумбольдта. В частности, у последнего Хомский особо выделил идею о творческом характере языка, о том, что говорящие «используют бесконечным образом конечные средства». А у авторов «Грамматики Пор-Рояля» он отметил прежде всего представление о единой мыслительной основе всех языков мира. Эту основу Н. Хомский назвал глубинной структурой, противопоставив ей поверхностные структуры, наблюдаемые в конкретных языках. По мнению Хомского, его непосредственные предшественники изучали лишь поверхностные структуры, а проблему глубинных структур игнорировали. Возвращаясь к фразе «Невидимый Бог создал видимый мир» из «Грамматики Пор-Рояля» (см. статью «Чем языки похожи и чем различаются. „Грамматика Пор-Рояля"»), Н. Хомский говорит, что три заключённых в ней суждения, которые выделяли авторы «Грамматики...» («Бог невидимо; «Он создал миро; «Мир видимо), — и есть глубинные мыслительные структуры, которые на поверхностном уровне сливаются в единое предложение.
По Ноаму Хомскому, при порождении высказываний глубинная структура преобразуется в поверхностную посредством некоторых мыслительных операций. Поэтому и грамматика языка должна содержать систему правил перехода от глубинных структур к поверхностным. Глубинные структуры связаны со значением, а поверхностные — со звучанием, и именно в этом смысле «каждый язык может рассматриваться как определённое отношение между звуком и значением».
Реальная система правил, по которым человек превращает значение в звук, пока недоступна прямому наблюдению. В наше время «относительно природы языка, его использования и овладения им могут быть высказаны лишь самые предварительные и приблизительные гипотезы». Но, по мнению Хомского, лишь описание языка, которое предлагает некоторую гипотезу такого рода, можно назвать грамматикой языка. За конкретной грамматикой того или иного языка проступает универсальная грамматика для «языка вообще». На практике между конкретной и универсальной грамматиками нет непроходимой грани.- «...Лингвист всегда занят исследованием как универсальной, так и конкретной грамматики. Когда он строит описательную, конкретную грамматику... он руководствуется, сознательно или нет, определёнными допущениями относительно формы грамматики, и эти допущения принадлежат теории универсальной грамматики. И наоборот, формулирование им принципов универсальной грамматики должно быть обосновано изучением их следствий, когда они применяются в конкретных грамматиках•>. Придумать универсальную грамматику нельзя, но к пей можно подойти, изучая устройство того или
иного языка. Сам Хомский занимался и продолжает заниматься исключительно построением универсальных грамматик, используя в качестве материала прежде всего английский язык Это позволяет критикам его теории указывать, что она слишком ориентирована на особенности этого языка, которые далеко не всегда можно считать действительно универсальными.

Уже в первой своей книге Ноам Хомский поставил вопрос, каким образом носитель языка может произносить, «порождать» бесчисленное множество предложений, которые он никогда до того не слышал и не произносил? Своей новизной вопрос производил очень сильное впечатление. Как это часто бывает в пауке, важный прорыв был связан скорее с вопросом, поставленным по-новому, неожиданно, чем с точным и обоснованным ответом.
До Хомского лингвисты знали один путь изучения языка — анализ результатов речевой деятельности. На основе этого анализа описывали структуру языка. Хомский же предложил лингвистам сделать шаг вглубь: рассматривать язык не только как структуру, которую можно выявить из речи, но и как структуру, порождающую речь. Ответ на вопрос Хомского звучит примерно так человек может создавать бесчисленное множество совершенно новых предложений, только если грамматика каждого языка — своего рода механизм, производящий правильные предложения. И если грамматики разных языков равно доступны для изучения, значит, все они — варианты единой грамматики единого языка. И именно её должна изучать лингвистика.
Хомский обратил внимание, что язык — это бесконечная система: «Грамматика отражает способность носителя языка, который на базе своего конечного случайного языкового опыта в состоянии произвести и понять бесконечное число новых предложений». На основе своей интуиции человек может отличить правильно построенное предложение от неправильного. Предшественники Хомского, прежде всего Блумфилд и Хэррис, пытались изгнать интуицию из методов лингвистики. На деле они лишь заменяли собственную интуицию интуицией информанта — носителя изучаемого языка. Н. Хомский же реабилитировал это фундаментальное человеческое свойство, поставив совершенно новую задачу его учёта и моделирования.
В двух книгах, написанных в 60-х гг., учёный значительно развил свою теорию. Как полвека назад Фердинанд де Соссюр, Ноам Хомский понимал, что научный метод требует установить некоторые рамки, ограничивающие предмет исследований. Однако эти рамки оказываются шире, чем рамки языка в смысле Соссюра. «Лингвистическая теория имеет дело в первую очередь с идеальным говорящим-слушающим... который знает свой язык в совершенстве и не зависит от таких грамматически несущественных условий, как ограничения памяти, рассеянность, перемена внимания и интереса, ошибки (случайные или закономерные) в применении своего знания языка при его реальном употреблении». Употреблению (реальному использованию языка в конкретных ситуациях, которое достаточно случайно) противопоставлена компетенция (знание своего языка). Задача лингвистики — изучать лишь компетенцию.
Такое ограничение оставляет за пределами лингвистического анализа многое: помимо действительно «несущественных условий» исключается и весь социальный контекст того или иного высказывания. За пределами лингвистики оказывается вся социолингвистика, наука об использовании языка в обществе. Но хотя различие компетенции и употребления несколько напоминает противопоставление языка и речи у Соссюра, всё же компетенция шире, чем язык в соссюровском смысле. У Соссюра язык — множество единиц и отношений между ними. Компетенция кроме этого — ещё и система способов порождения речи. Соссюр рассматривает язык отвлечённо от человека и от его психики, а теория Ноама Хомского, по его словам, «занимается обнаружением психической реальности, лежащей в основе языкового поведения». Он считал, что именно этим традиционная наука о языке занималась и раньше, но занималась несистематично и неполно.

После Второй мировой войны центром науки о языке стали Соединённые Штаты Америки. Лишь в некоторых странах (во Франции, в бывшем СССР и Японии) лингвистика продолжала развиваться независимо от американского влияния, однако в целом именно американская наука стала определять развитие языкознания.
В конце 50-х — начале 60-х it. XX столетия в американской науке о языке произошли значительные изменения. Десятилетиями господствовавшая структурная лингвистика, основанная на идеях Леонарда Блумфилда и Зеллига Хэрриса, в течение всего нескольких лет уступила место новому направлению. Произошёл научный переворот, который в истории лингвистики известен под названием «хомскианская революция». Это событие в значительной степени изменила не только американскую, но и всю мировую науку о языке.
Человеком, объявившим о научном перевороте, стал Нбам Хомский (родился в 1928 г.; более правильное произношение Чомски), профессор Гарвардского университета. Как и многие видные лингвисты до него (В. фон Гумбольдт, Н. С. Трубецкой, Е. Д Поливанов и др.), он не ограничивал свои интересы только лингвистикой и стал известен как социолог и политолог левых взглядов. Хомский учился у Хэрриса и начинал как его последователь, но затем выступил с собственной концепцией языка. Его книги «Синтаксические структуры» (1957 г.), «Аспекты теории синтаксиса» (1965 г.) и «Язык и мышление» (1968 г.) стали знаменитыми. Учёный до сих пор
продолжает активно работать, постоянно изменяя свою теорию.
Предшественники Ноама Хомского стремились к объективности и строгости получаемых результатов, их независимости от языковой интуиции исследователей. Они сосредоточились на строгих процедурах описания конкретных языков, не интересуясь лингвистической теорией и общими свойствами человеческого языка. Проблематика лингвистики оказалась резко суженной — такова была плата за точность методов. Н. Хомский, не отказываясь от разработанных в 50-х гг. XX в. строгих, математических методов изучения языка, вернулся к проблемам, которых избегала не только американская, но и вся мировая лингвистика после Фердинанда де Соссюра. Ему удалось найти новые методы, позволившие серьёзно обсуждать вопросы, о которых шла речь в «Грамматике Пор-Рояля» и в работах Вильгельма фон Гумбольдта — о связи языка и мышления, о глубинной общности всех языков и творческом характере языка.

В начале XX столетия американская наука, до того мало известная в Европе, начала определять пути развития лингвистики. Одним из первых американских языковедов мирового уровня стал Леонард Блумфилд (1887—1949)- Его знаменитая книга «Язык» вышла в свет в 1933 г.
Лингвистика США отчасти под влиянием идей Фердинанда де Соссюра (см. статью «Язык и его структура. Фердинанд де Соссюр») сосредоточилась на фонологии и морфологии современных языков. Научные позиции Соссюра и Блумфилда во многом схожи — обоих принято относить к направлению, именуемому структурализмом. Однако у Блумфилда было немало особенностей, связанных с проблемой изучения языков индейцев.
Европейская лингвистика вплоть до XX в. занималась в основном языками так называемых культурных народов. Эти языки, разумеется, имеют различия между собой, но всё-таки очень похожи. И это сходство проявляется не только в грамматике, но и в картинах мира (см. статью «Человек, народ и язык. Вильгельм фон Гумбольдт»). Изучая индоевропейские языки, исследователь мог опираться на собственную языковую интуицию. Наконец, большое количество письменных памятников на этих языках толкало учёных на путь исторических изысканий. В индейских языках всё было не так они «не имели истории», у них не было письменных памятников, и до конца XIX — начала XX в. эти языки никто не описывал. Поэтому сам материал требовал синхронических исследований. К тому же исследователь не мог обращаться к своей интуиции — эти языки слишком далеки от европейских по своему строю. Пока изучали европейские языки, было ясно, например, как делить текст на слова: лингвист, будучи носителем того же или хотя бы близкого по строю языка, интуитивно это знал. Но как выделять слова в индейских языках, было совсем непонятно. Ещё больше проблем создавали языковые значения. Совершенно иная картина мира у индейцев проявлялась в области как лексических, так и грамматических значений. Сначала исследователи пытались найти в каждом вновь изучаемом языке привычные грамматические категории.- род, число, время, наклонение и т. д. Но нередко оказывалось, что грамматические категории индейских языков значат что-то совсем другое, а что именно — понять было очень трудно. Так же трудно оказалось определить значение слов. Например, в языке дакота (индейского народа группы сиу) одно и то же слово в разных ситуациях переводится на английский как «кусать», «связывать в пучки», «толочь». Разные с европейской точки зрения значения оказывались едиными для носителей этого индейского языка. Могло быть и наоборот например, в эскимосском языке есть несколько несинонимичных слов, обозначающих разные виды снега.
При столь большом различии языков и культур англоязычный исследователь не мог полноценно освоить изучаемый язык. Поэтому важнейшая роль отводилась носителю языка, хотя бы немного владевшему английским. Такого рода человека (его обычно называют инфор-м ант ом) можно смело считать полноценным соавтором лингвиста Лингвист задаёт информанту вопросы на общем для них языке о свойствах языка, которым владеет лишь информант. Он спрашивает, что значит тот или иной фрагмент текста, как передать в языке то или иное значение слова, как правильно сказать в ка-i кой-либо ситуации и т. п.
Методика работы с информантом подняла уровень описания индейских и других экзотических языков. Однако разделение труда между лингвистом и информантом имело далеко идущие последствия. Если традиционно лингвист изучал язык как бы изнутри, опираясь на
собственную интуицию, на чутьё языка, то при работе с информантом он смотрит на изучаемый объект извне, с позиции стороннего наблюдателя. Таким же образом работают в естественных науках. Стремление к объективному строгому исследованию, лишённому какой-либо произвольности, которое было важным для Соссюра, для Блумфилда и его последователей стало главным требованием к учёному.
Леонард Блумфилд и его коллеги исходили из того, что исследователь слышит звуковую речь, замечает в ней регулярно повторяемые части, а затем обращается к информанту, который помогает ему понять сущность этих ре-гулярностей. Для того чтобы выделить звук, слово и другие единицы языка, были выработаны определённые процедуры, дающие непротиворечивые результаты. В статье «Ряд постулатов для науки о языке» и в книге «Язык» Л. Блумфилд попытался представить основные понятия лингвистики по образцу математики, в виде набора аксиом, из которых по строгим правилам выводится всё остальное.
Конечно, Л. Блумфилд не мог считать, что индейские языки и, скажем, английский язык должны описываться по-разному Его методика была предназначена для любого языка. Однако для европейских языков учёный сделал исключение, уступив традиции. Например, Леонард Блумфилд предложил определение слова, основанное на том, что это минимальная единица, которая может быть высказыванием (сравните с однословными высказываниями тина Иди! Пожар!). В отличие от традиционных определений слова, которые лишь описывают свойства уже выделенных на основе интуитивных психологических представлений единиц, определение Л. Блумфилда действительно работает. На его основе можно выделять некоторые единицы в любом языке, включая те же индейские, где интуиция носителя английского языка не могла помочь. Однако для европейских языков такое определение расходится с традицией: артикли и по крайней мере основные предлоги с этой точки зрения — не слова (попробуйте составить высказывание из одного предлога в или с). И в тех местах своей книги, где речь шла об английском языке, Блумфилд вопреки своему же определению сохранил привычное деление на слова, закрепленное в орфографии.
Именно в рамках школы, созданной Л. Блумфилдом, для изучения языка стали применять математические методы Такой подход больше всего давал для изучения фонологии, где были получены чёткие критерии для выделения систем фонем в самых разных языках. Многое было сделано и в области морфологии. Однако для изучения синтаксиса математические методы не очень подходили, и совсем незначительные результаты были получены в области семантики Языковые значения совершенно не поддавались формальному подходу американской лингвистической школы. В итоге многие последователи Блумфилда пришли к выводу, что без семантики вообще можно обойтись.
Идеи Л. Блумфилда довёл до крайности американский учёный следующего поколения Зеллиг Хэррис (1909—1992), уроженец России. Главная его книга — «Метод в структуральной лингвистике» — появилась в 1948 г. и потом много раз переиздавалась. Согласно Хэррису, ни функционирование языка в обществе, ни его связь с психикой человека, ни даже значения речевых высказываний не должны интересовать лингвиста; для их изучения имеются другие науки. Языковед выступает лишь в роли фиксатора наблюдаемой им речи, которую он даже не обязан понимать (а если понимает, то ему лучше от этого отвлечься). Наблюдая чужую речь, он замечает, что в ней есть определённые закономерности: одни речевые фрагменты встречаются чаще других, некоторые появляются рядом с высокой вероятностью, а некоторые вообще не соседствуют и т. д. Главный объект изучения лингвистики — «повторяемость тождественных частей» в тех или иных высказываниях, которую американские лингвисты назвали duempибуцией (отлат. distributio — «распределение*, «размещение»).
Среди видов дистрибуции Хэррис и близкие к нему учёные выделяли дополнителъную, при которой две разные для наблюдателя единицы никогда не встречаются в одном и том же окружении. В этом случае их можно считать вариантами некоторой единой сущности. Например, в дополнительной дистрибуции находятся русские звуки [и] и [ы].- [ы] встречается только после твёрдых согласных, [и] — после мягких согласных и в начале слова. В одном и том же окружении они не встречаются. Отсюда следует, что это варианты одной фонемы. Точно так же можно рассуждать и применительно к морфологии. Например, если в русском языке последовательности звуков [ом], [ojj и 0у] (орфографически -ью) всегда встречаются в разных окружениях (столом, рукой, ночью), то они представляют собой варианты одного грамматического элемента — морфемы. Если же окружения бывают теми же самыми, то перед нами разные единицы: звуки (дом — том — сом — ком — лом — ром) или морфемы (стол-а, стол-у, стол-ом).
Идеальная процедура лингвистического описания, по Хэррису, проходит так. Лингвист, наблюдая высказывания носителя языка, выделяет в них повторяющиеся элементы. Затем для каждого элемента определяет его окружение, т. е. набор элементов, которые могут быть перед ним и после него. Это и есть дистрибуция элемента. На основании дистрибуции некоторые элементы признаются тождественными и сводятся в классы. Сначала такая процедура производится с минимальными элементами, которые удаётся выделить, — это фонологический анализ; затем она повторяется с более крупными единицами — это морфологиче-ский анализ. Выделять языковые значения и понимать высказывания при этом не нужно. Как писал Хэррис, если два фрагмента высказывания различаются по значению, то они обязательно различаются и по дистрибуции, поэтому учитывать значения излишне.
Однако ни одному учёному не удалось выдержать описанную идеальную процедуру. Сам Хэррис был вынужден признать, что реальная дистрибуция любого элемента слишком обширна. Её можно учесть для фонемы, поскольку в языке лишь несколько десятков фонем, но для морфемы или слова пересчитать все окружения практически невозможно. Единственный выход — обратиться к информанту, который мог из множества окружений выбрать значимые. Например,
в приводившемся выше примере с окончаниями -ом -ой, -ью лингвисту нужно долго разбираться в том, что для них значимо окружение слева, но не значимо окружение справа: следующее слово может быть каким угодно. Однако любой носитель русского языка интуитивно всё это и так знает и может ответить на соответствующий вопрос. Важнее другое: допустим, после элементов стол-, волк- идут -ом -ов, а после рук-, ног- их не бывает-, наоборот, после рук-, ног- бывает -ой, которого нет после стол-, волк-, а, скажем, -у может быть и там и там. Однако можно ли, не обращаясь к значению, установить, что -ом и -ой — одно и то же окончание, и, наоборот, различить -у после стоп- и -у после рук-? Информант интуитивно ощущает, что такое один падеж и разные падежи (при этом неважно, может он это объяснить или нет — у лингвистов есть способы разобраться в его словах).
Таким образом, интуиция лингвиста на деле заменялась интуицией информанта. Изгнанное из исследования значение возвращалось в него окольным путём, через ответы информанта. 3. Хэррис считал такое положение дел временным — проблема лишь в том, что лингвисты пока не могут быстро пересчитать все комбинации элементов. Но в действительности то, что считалось «сокращением времени», оказалось самой важной частью лингвистического исследования. Без учёта значения элементов языка и интуиции его носителя стопроцентно описать язык со стороны невозможно. Даже само понятие слова — центральное в лингвистике — не удаётся, как мы видели выше, определить формальными методами (хотя ему, несомненно, соответствует что-то реальное в нашей интуиции).
Подход Леонарда Блумфилда и особенно Зеллига Хэрриса сужал задачи лингвистики до таких узких пределов, в которых реально уже нельзя было работать. Учёным приходилось неявно отказываться от установленных ими же ограничений. И тем не менее этот подход много дал науке. Сужение задач исследования позволяло разработать строгие процедуры лингвистического описания. Значительно продвинулись вперёд фонология и морфология. Лингвисты именно этой школы сумели впервые описать большое количество ранее неизвестных языков. Правда, на важнейшие общетеоретические вопросы они не могли и даже не пытались ответить. Проблемы, которые поставил ещё Вильгельм фон Гумбольдт (взаимосвязь между языком и мышлением, языком и картинами мира и др.), с конца 50-х — начала 60-х гг. XX столетия вновь оказались в центре внимания науки о языке.

Одна из многих проблем, которые интересовали Николая Сергеевича Трубецкого, — проблема языковых контактов. Он первым выдвинул концепцию языковых союзов — объединений языков, сходных не по происхождению, а по свойствам, приобретённым благодаря длительным контактам.
До Трубецкого специалисты выделяли два типа сходства языков: генетическое, связанное с принадлежностью языков к одной семье, и типологическое, когда сходство строя языков не обусловлено какими-либо историческими отношениями между ними. Учёный выделил третью возможную причину, контакты. При этом общие черты могут приобретать и неродственные, и ранее разошедшиеся родственные языки; в последнем случае говорят о вторичном схождении языков.
Несколько языков, находящихся в контакте, могут приобрести сходство не только в лексике, но — что важнее — в фонетике и грамматике. Именно в таких случаях Н. С. Трубецкой говорил о языковом союзе: «Соседние языки, даже не будучи родственны друг с другом, как бы „заражают друг друга" и в результате получают ряд общих особенностей в звуковой и грамматической структуре. Количество таких общих черт зависит от продолжительности географического соприкосновения данных языков».
Языки, образующие союз, могут иметь немало общего, но это сходство отличается от сходства, обусловленного родством. В языках, входящих в союз, особенно много общего в лексике, связанной с культурой в широком смысле этого слова, включая бытовую и хозяйственную У контактирующих между собой народов часто похожи жилища, одежда, домашняя утварь, сельское хозяйство и ремёсла, а также предания, песни и танцы. А благодаря этому появляется много общих слов, обозначающих всё связанное с этими сферами жизни. В то же время есть пласт лексики, который язык сохраняет неизменным; это так называемая базовая лексика: названия частей тела, числительные первого десятка, местоимения и др. Базовая лексика устойчива к заимствованиям. У языков, входящих в союз, она либо совсем различна, если языки не родственны, либо сходна лишь частично, если они отдалённо родственны и сошлись вторично.
Н. С. Трубецкой выделил несколько языковых союзов. Один из них — балканский, в который входят румынский, болгарский, албанский и современный греческий языки (но не древнегреческий, который был живым языком, когда балканского союза ещё не было). Учёный отмечал, что болгарский язык можно одновременно рассматривать как славянский с точки зрения вхождения в семью родственных языков и как балканский с точки зрения вхождения в союз. Все перечисленные языки балканского союза индоевропейские и отдалённо родственны между собой. Однако соответствующие группы — романская (например, румынский язык), славянская (болгарский), иллирийская (албанский) и греческая — разошлись между собой очень давно. Начиная с I тыс. н. э. эти народы находились в длительном контакте. Как следствие образовался союз, и в языках появились черты, которых нет в других языках соответствующих групп, например в русском или французском. Одна из ярких черт балканского союза — определённый артикль, образовавшийся из указательных местоимений. В отличие от артикля в германских и других романских языках он стоит всегда после существительного (в орфографии его принято писать слитно), а неопределённого артикля нет. У болгарского революционера Димитра Благоева было прозвище Дядото (Дедушка), в артикле -то легко опознать единицу языка, по происхождению соответствующую русским местоимениям тот, та, то.
Другой, более обширный и одновременно менее ясный по своим признакам союз, выделенный Н. С. Трубецким, — евразийский. Он включает восточнославянские языки, с одной стороны, и алтайские и финно-угорские — с другой. Восточные славяне, в первую очередь русские, в отличие от других славянских народов тесно общались с тюрками, монголами, некоторыми финскими народами, что отразилось и на языке. По мнению Трубецкого, языки народов, проживающих на обширных степных и лесостепных территориях от Карпат до Тихого океана, имеют много общего, поскольку культуры этих народов взаимосвязаны. Одна из таких черт — оформление грамматических конструкций со значением обладания. В большинстве европейских языков они образуются с помощью глагола со значением 'иметь': to have в английском, haben в немецком, avoir во французском и т. д. По-русски можно сказать Я имею книгу, но это слишком искусственно. Обычно пользуются глаголом со значением 'быть': У меня есть книга. Но оказывается, что такая конструкция свойственна многим языкам Северной Евразии, от русского до японского, где соответствующая фраза дословно будет выглядеть так Мне книга есть. Вопрос о существовании евразийского союза всё же остаётся спорным. Сходство многих языков этого ареала может быть связано и с общим происхождением (гипотезу о существовании алтайской семьи языков уже можно считать почти доказанной). Однако несомненное сходство русского языка с алтайскими всё-таки не настолько велико, чтобы можно было с уверенностью говорить о союзе. Типологическое сходство языков не связано с общностью культур, а генетическое сходство иногда восходит ко времени, от которого культурная общность соответствующих народов почти не сохранилась. Вхождение же в языковой союз всегда основано на сходстве культур. И если их носители потеряли связь друг с другом, языковой союз перестаёт существовать, чего не может случиться с языковой семьёй.
Трудно перечислить все лингвистические проблемы, которыми занимался Николай Сергеевич Трубецкой. Живя за границей, публикуя свои труды в основном на немецком и французском языках, учёный всегда относил себя к русской науке. Благодаря Трубецкому и Якобсону многие идеи и концепции отечественных учёных дореволюционного и советского времени вошли в мировую науку.

Н. С. Трубецкой внёс вклад во многие гуманитарные науки, ему принадлежат работы по философии, истории, этнографии, фольклору, народной музыке и др. Однако главным объектом его исследований был язык И в лингвистике Трубецкой был энциклопедистом. Он изучал индоевропейские и чукотско-камчатские, кавказские и финно-угорские языки; писал о реконструкции праязыков и сопоставлении русского языка с мордовским, об истории славянских языков и принципах транскрипции, о поэтическом языке и искусственных международных языках. Его самая известная книга — «Основы фонологии», — вышедшая через год после смерти автора, содержит цельную науч!гую теорию, основанную на материале десятков языков мира. В понимании фонологии Трубецкой во многом отошёл от идей Бодуэна де Куртенэ (см. статью «Что такое звук и слово? Иван Александрович Бо-дуэн де Куртенэ»). Сохранив от концепции своего предшественника разграничение между фонетикой и фонологией и понятие фонемы, Н. С. Тру-бецкой отказался от понимания фонемы как явления психологического. Он развил и уточнил идеи, высказанные в 1923 г. его студенческим другом выдающимся фонологом и создателем письменностей для многих языков народов бывшего СССР Николаем Феофановичем Яковлевым (1892—1974), который продолжал работать на родине. Яковлев и Трубецкой отмечали, что фонема может выделяться объективно, без обращения к человеческой психологии, на основе её смыслоразличительной роли.
Возьмём ряд русских слов дом — том — ком — лом — ром — сом. Все они отличаются
только первыми звуками (в остальной части если и есть различия, то их заметит только прибор, но не человек). Следовательно, звуки [д], [т], [к], [л], [р], [с] играют смыслоразличительную роль (все соответствующие слова различаются по смыслу) и представляют разные фонемы. Для того чтобы выделить фонемные различия, достаточно одной пары такого рода слов (баран — барак).
Звуки, входящие в одну фонему, какими бы разными они ни были, не играют смыслоразличительной роли. В статье об И. А Бодуэне де Куртенэ упоминалось, что звук [э] в словах этот и эти произносится по-разному. В каком-то случае произносят один звук вместо другого: например, так может сделать иностранец, не вполне владеющий русским языком. Подобная речь может показаться странной. Акцент проявляется как раз в том, что вместо одного варианта фонемы иностранец использует другой, более для него привычный. Однако на смыслоразличительную функцию это не влияет и такую речь поймут.
Смыслоразличение — главная, но не единственная функция фонемы. Фонема может сигнализировать, например, о начале или конце слова или морфемы. Например, в английском языке <h> встречается только в начале слова, а в японском языке есть фонема, которая употребляется только в начале морфем (кроме недавних заимствований).
Важное значение для лингвистики имело понятие оппозиции, введённое Трубецким в «Основах фонологии». Различные пары (иногда тройки, четвёрки и т. д.) фонем противопоставлены друг другу по тем или иным признакам: например, <б> и <п>, <г> и <к>, <д> и <т> — по звонкости/глухости. Фонемы могут быть противопоставлены и более чем по одному признаку: например, <д> и <т'> по двум — твёрдости/мягкости и звонкости/глухости. Такого рода противопоставления Н. С. Трубецкой назвал оппозициями и разработал их классификацию.
Оба члена оппозиции могут быть противопоставлены во всех ситуациях- например, в русском языке <л> никогда не смешивается с <р>. Такую оппозицию знаков Трубецкой назвал равноправной. Но в некоторых позициях может выступать только один из членов. Так, в русском языке парные звонкие и глухие не противопоставлены на конце слова, здесь могут быть только глухие. Это неравноправная оппозиция. В таких случаях Н. С. Трубецкой говорит о нейтрализации противопоставления: два знака сливаются в одном Член, появляющийся лишь в позиции противопоставления, назван маркированным, т. е. отмеченным (в данном случае звонкий). Другой член оппозиции, выступающий и в позиции противопоставления, и в позиции нейтрализации, назван немаркированным, т. е. неотмеченным (в данном случае глухой)
Понятия оппозиции, маркированного и немаркированного членов и нейтрализации нашли широкое применение не только в фонологии, но в грамматике и семантике. Уже после смерти Н. С. Трубецкого его близкий друг, также эмигрант из России, Роман Осипович Якобсон (1896—1982) развил дальше данную фонологическую концепцию, предложив теорию дифференциальных (различительных) признаков фонем. Согласно этой теории, каждая фонема может быть представлена как пучок (набор) дифференциальных признаков, характеризующих её произношение. Все эти признаки объединены в пары типа гласный — негласный, твёрдый — мягкий, звонкий — глухой. Около полутора десятков признаков позволяют описать любую фонему любого языка мира.
Многие идеи и положения, выдвинутые в разные годы Н. С. Трубецким, стали основой для развития целых научных направлений. В отличие от многих других лингвистов, работавших после Соссюра, Трубецкой и Якобсон не ограничивали свои исследования «языком в себе и для себя». Обоих учёных всегда интересовали проблемы взаимодействия языка и культуры народов, языка и общества.
Николай Сергеевич Трубецкой и его единомышленники считали, что нельзя ограничиваться изучением языковой структуры вне связи с вопросом о том, для чего язык употребляется человеком. В «Тезисах Пражского лингвистического кружка» (1929 г.), написанных при участии Трубецкого и Якобсона, говорится: «...к лингвистическому анализу нужно подходить с функциональной точки зрения. С этой точки зрения язык есть система средств выражения, служащая какой-то определённой цели». Итак, главная функция речевой деятельности — обеспечивать общение людей. Кроме того, речевая деятельность выражает те или иные эмоции говорящего и вызывает те или иные эмоции у слушателя. Ещё одна функция — поэтическая (как сказано в «Тезисах...», она связана не с передаваемой с помощью языкового знака информацией, а с самим знаком, т. е. в поэзии важно прежде всего не то, о чём говорится, а то, как говорится). Все указанные функции, согласно Трубецкому и его соавторам, должна изучать лингвистика.

Одним из самых видных лингвистов XX в. был Николай Сергеевич Трубецкой (1890—1938), проживший недолгую, но насыщенную активной научной деятельностью жизнь.
Н. С. Трубецкой родился в Москве. Он принадлежал к старинному княжескому роду, его отец и дядя были известными учёными. Исключительные способности Николая Трубецкого проявились ещё в детстве: 13-летним он посещал заседания этнографического отдела Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии при Московском университете, а
в 15 лет опубликовал свою первую научную работу. Окончив Московский университет, Николай Сергеевич Трубецкой преподавал в нём, но недолго: во время Гражданской войны ему пришлось эмигрировать за рубеж.
В Вене учёный стал профессором университета и написал большинство своих научных трудов. В 1938 г. Австрия была захвачена фашистской Германией, на квартире Трубецкого произвели обыск У учёного, тяжело переживавшего эти события, обострилась болезнь сердца, и вскоре он умер.

Евгений Дмитриевич Поливанов поставил ещё один вопрос, связанный с развитием языков, на который не дала ответа даже современная наука. Вслед за Бодуэном де Куртенэ он писал о том, что языкознание изучает либо прошлое, либо настоящее языков, но необходимо исследовать ещё и языковое будущее. Он подчёркивал, что лингвист должен, пусть и в определённых рамках, владеть «прогнозом языкового будущего». Выявляя в истории языков закономерности развития, надо уметь предсказывать их дальнейшее действие. Однажды молодой лингвист спросил Поливанова о том, какой характер имело ударение в классической латыни. Учёный ответил, что оно было очень похожим на ударение, которое будет в японском литературном языке примерно через два столетия.
В вопросе о сознательных, целенаправленных изменениях в языке Е. Д. Поливанов придерживался взглядов, близких Бодуэну де Кур-тенэ, но резко противостоящих концепции Фердинанда де Соссюра, который считал такие изменения невозможными. Подобно Соссюру, Поливанов отмечал как общее правило «бессознательный, помимовольный характер внесения языковых новшеств», которые «незаметны для тех, кто фактически осуществляет их». Есть и исключения вроде «потайных жаргонов» у «людей темных профессий», которые сознательно изменяют язык, делая его непонятным для непосвящённых, но это исключение, а не правило. Он высмеивал распространённые в его время идеи о том, что фонетику и морфологию языка можно изменять административным путём: «...родной язык выучивается (в основных своих элементах) в том возрасте, для которого не существует декретов и циркуляров».
Одновременно Е. Д. Поливанов отмечал, что в ряде случаев вмешательство в развитие языка возможно и необходимо. Самый очевидный пример — графика и орфография: письму человек обучается специально, чаще всего в школе, изменения системы письма и орфографии, как правило, целенаправленны. Возможны сознательные изменения в лексике, в частности — создание терминологии в какой-либо научной или культурной области. Вполне сознательный процесс — формирование литературной нормы. В области фонетики и грамматики при этом не вводится «никаких специфических новшеств» (они происходят бессознательно), но один из диалектов данного языка выбирается в качестве литературного вполне осознанно. Все эти процессы входят в языковую политику. Евгений Дмитриевич Поливанов был одним из основателей соци о л ингвистики, которую рассматривал как основу для «социальной инженерии» — построения общества будущего. Приверженность этой идее во многом определила его жизнь и её трагическое завершение.

В каждой работе, даже посвященной частному вопросу, учёный решал общие теоретические проблемы. Изучая самые разные языки, Евгений Дмитриевич Поливанов прежде всего имел в виду человеческий язык вообще. До него учёные решали фундаментальные вопросы языкознания в основном на ограниченном материале нескольких наиболее известных языков индоевропейской семьи, круг которых со времён «Грамматики Пор-Рояля» не очень расширился. Поливанов стремился построить теорию языка, используя как можно больше материала. Этот подход отразился в его книге «Введение в языкознание для востоковедных вузов» (1928 г.), совместившей в себе учебник и теоретический труд. К сожалению, сохранилась лишь её первая часть — о фонологии; типографский набор второй части, посвященной грамматике, был рассыпан, а сама рукопись пропала.
Е. Д. Поливанов никогда не соглашался ни с ограничением лингвистики проблемами «языка в самом себе и для себя», ни с отказом от исследований истории языка. Он не только активно занимался историей языков, но и пытался решить вопрос, который оказался не под силу языкознанию XIX столетия: почему происходят изменения в языке?
Поливанов вслед за Соссюром (см. статью «Язык и его структура. Фердинанд де Соссюр») отмечал объективное противоречие в развитии языка. С одной стороны, язык должен быть стабилен: «...ибо в противном случае новому поколению грозила бы утрата возможности пользоваться языком как средством коммуникации со старшим поколением». С другой стороны, «...изменения — это неизбежный спутник языковой истории». Обычно этот процесс проходит медленно, и значительные изменения в языке «мыслимы лишь как сумма из многих небольших сдвигов, накопившихся за несколько веков или даже тысячелетий...».
Почему происходят такие сдвиги? Главную причину Евгений Дмитриевич Поливанов определял так- «,День человеческая" или — что то же — стремление к экономии трудовой энергии». В результате слово «изнашивается» в произношении, а младшее поколение «усваивает... уже „изношенный" в звуковом отношении скорого-ворочный дублет слова и само уже начинает сокращать („изнашивать") его далее». В этом легко убедиться: вслушайтесь, как обычно произносится, например, слово здравствуйте. Слово пожалуйста, которое произошло от двух слов — пожалуй, старый, — в современной речи сократилось ещё больше. «Изношенность» может быть очень большой: латинское название месяца августа — aiigustus (семь фонем, если считать одной фонемой дифтонг [ай]) — превратилось во французское aout, в реальном произношении состоящее из одного звука [и], близкого к русскому [у]. Помимо звуковых упрощений происходит упрощение грамматики, нерегулярные формы заменяются регулярными, сокращается число падежей или личных форм глагола, а в некоторых языках исчезают склонение и спряжение.
Однако «лень человеческая» ограничивается потребностями слушающего: при слишком большой экономии речь может стать невнятной и непонятной. Если говорящему выгодно упрощать речь, то слушающему, наоборот, выгодно, когда речь обладает большим количеством различителен Развитие языка — это и есть неустойчивое равновесие между бессознательными потребностями говорящего и слушающего.
Кроме того, на развитие языка могут влиять внешние факторы. Здесь Е. Д. Поливанову приходилось спорить с некоторыми советскими языковедами, которые доказывали прямое влияние экономических и политических причин на изменения в структуре языка. Он указывал, что такое влияние может быть лишь косвенным: по экономическим или политическим причинам возникают или прекращаются контакты между носителями тех или иных языков, распадаются языковые коллективы. По этим же причинам носители одного языка или диалекта могут подражать носителям другого, более престижного.
В спокойные исторические периоды развитие языка целиком эволюциопно и определяется внутренними причинами вроде экономии произносительных усилий. В периоды войн, революций и переселения народов меняется «контингент носителей» языка — вплоть до того, что целый народ может изменить свой язык. При этом всегда сохраняется что-то от прежнего языка, а вновь осваиваемый язык сильно изменяется. Так в языке происходят, по выражению Поливанова, «сдвиги мутационного и революционного характера».
Однако мутации языка (термин был взят Е. Д. Поливановым из генетики для обозначения структурных изменений в языке) происходят и без какого-либо влияния внешних причин. Например, небольшие изменения в произношении звуков, обусловленные «ленью», накапливаются постепенно. Для носителей языка они незаметны. Но система фонем конечна, иными словами, каждый звук осознается говорящим как принадлежащий либо к одной, либо к другой фонеме. Поэтому в какой-то момент непрерывные изменения в произношении могут привести к перестройке системы фонем; количество переходит в качество.
Так, мы можем произносить <е> и широкое (как в английском cat), и узкое, почти как <и>, но только почти, лишь до тех пор, пока мы узнаём в нём <е>, иначе эти две фонемы сольются. Во многих языках так и случилось. Конечно, реально такая перестройка длится годы и десятилетия: например, если две фонемы слились в одну, то одни носители языка, особенно люди старшего поколения, какое-то время ещё
ощущают фонемное различие, а другие, особенно более молодые, — нет. Лишь со сменой поколений скачок заканчивается и система фонем становится другой. Но никаких промежуточных ступеней между старым и новым состоянием, когда звук не принадлежит ни к одной фонеме или относится к двум сразу, быть не может.
На примере фонологии Е. Д. Поливанов изучил общие процессы системных изменений в языке. Могут быть изменения, затрагивающие количество элементов в системе: две фонемы могут сливаться в одну, а одна фонема может расщепляться на две. Оба процесса могут быть связаны между собой и обусловливать друг друга. Так происходил процесс исчезновения редуцированных (кратких) гласных <ъ>, <ь> в истории русского языка. До того как исчезли редуцированные, всякий слог мог заканчиваться только гласным звуком. Именно гласные тогда обеспечивали различение слов: конь — конь. Согласные, конечно, произносились твёрдо перед ъ и более мягко перед ь, но это отличие было несущественным, так как не оно различало слова. Твёрдые и мягкие согласные были вариантами одной фонемы. В одних позициях редуцированные гласные совпали с <о> и <е>, в других — исчезли. В результате появились позиции (например, конец слова), в которых слова могли различаться только твёрдостью/мягкостью согласных: кон — конь. Согласные расщепились на твёрдые и мягкие фонемы. Так исчезновение двух гласных фонем привело к тому, что в русском языке появилось более десятка согласных фонем.
Е. Д. Поливанов стремился создать общую теорию языкового развития, которая объясняла бы, почему те или иные языки развивались именно таким образом. Эту теорию он называл лингвистической историологией. Однако создать её учёный не успел. Нет такой теории и в современной науке о языке.

Не только среди российских, но и среди лингвистов всего мира трудно найти столь яркого и необычного человека, каким был Евгений Дмитриевич Поливанов (1891—1938). Он погиб в подвалах Лубянки, не дожив до 47 лет, однако успел оставить о себе память как об учёном большого масштаба и разносторонне одарённой личности. Революционер, организатор партизанского отряда красных китайцев во время Гражданской войны; дипломат, автор первоначального варианта Брестского мира; просветитель, один из основателей первого в Средней Азии университета; создатель алфавитов для бесписьменных народов; полиглот, который знал десятки языков (он переводил Гёте с немецкого на узбекский и разъяснил японским учёным сущность ударения в их языке), — многое было в жизни этого удивительного человека. О Поливанове ходили разнообразные легенды, нередко созданные им самим. Говорили, что он мог всего лишь за несколько часов написать целый научный труд, что он поднимался на занятия со студентами по водосточной трубе, что во время его скитаний по Средней Азии на него напали бандиты: одного он убил, а других обратил в бегство, хотя у него с юности не было кисти левой руки... Друг
Поливанова писатель и литературовед Виктор Борисович Шкловский писал спустя почти полвека после его гибели: «Поливанов был обычным гениальным человеком. Самым обычным гениальным человеком».
Судьба учёного была трагической. Дворянин по происхождению, он всем сердцем принял Октябрь 1917 г., но с начала 30-х гг. оказался в изоляции. Его работы не публиковали в Москве и Ленинграде; он потерял работу и смог найти её лишь в Киргизии, а в августе 1937 г. был арестован и в январе 1938 г. расстрелян за «измену родине». Огромное количество его научных работ не было напечатано и пропало при аресте или ещё раньше. Один только список ненайденных работ Е. Д. Поливанова, опубликованный в 1988 г., занимает 13 страниц мелким шрифтом. Но и меньшая часть его наследия, которая дошла до наших дней (более двух десятков книг и сотни статей), позволяет назвать Поливанова выдающимся учёным.
Поливанов окончил Петербургский университет и был учеником И. А. Бодуэна де Куртенэ (см. статью «Что такое звук и слово? Иван Александрович Бодуэн де Куртенэ»). От учителя он воспринял многие идеи, в частности психологический подход к фонологии. Одну из идей своего учителя — идею о равноправии всех языков — он в советское время активно пытался осуществить на практике. Одновременно Е. Д. Поливанов окончил ещё одно учебное заведение — Восточную практическую академию по японскому разряду — и начал свою лингвистическую деятельность как японист.