В течение веков человечество волновал и продолжает волновать вопрос, как и почему люди начали говорить Этот вечный и интересный вопрос, однако, не поддавался и не поддается научному решению
Никто и никогда не наблюдал, как появляется язык Даже язык самых близких к человеку животных — обезьян, который оказался гораздо сложнее, чем представлялось ещё недавно, по двум важнейшим свойствам отличается от человеческого.
Первое свойство в науке называется двойным членением. Этот термин ввёл выдающийся отечественный исследователь финно-угорских языков Дмитрий Владимирович Бубрих (1890—1949) Высказывания человеческого языка делятся на части, обладающие значением (предложения, слова, морфемы); они могут различным образом комбинироваться. Эти части в свою очередь делятся на элементы, значением уже не обладающие звуки (фонемы), слоги. Каждая значимая единица сосгоит из незначимых, последние могут комбинироваться разными способами, образуя значимые единицы. Именно благодаря двойному членению количество высказываний, произносимых человеком, практически бесконечно. А у животных нег двойного членения, каждый сигнал значим. У человекообразных обезьян уже есть сложные «высказывания», состоящие из отдельных «слов», но дальше эти «слова» делиться не могут. Поэтому количество обезьяньих «высказываний» очень ограниченно Второе отличие устройство гортани у обезьян и других млекопитающих не позволяет произносить звуки человеческой речи. На это, как известно, способны некоторые птицы, но они лишь имитируют человеческую речь, не осознавая сути произносимого.
Напротив, все известные в наши дни и в древности языки, начиная от языков великих цивилизаций и заканчивая языками самых отсталых племён, принципиально сходны. Все они звуковые (жестикуляция играет лишь вспомогательную роль), все обладают двойным членением, во всех есть первичный набор звуковых элементов (фонем), которые для каждого языка можно сравнивать по единым основаниям (гласные — согласные и т. д.), везде есть морфемы, слова, предложения
Между «языками» животных и языками людей есть качественный разрыв, и нет данных о том, как этот разрыв мог быть прёодолён Не помогает здесь и сравнительно-историческое языкознание Уже сейчас лингвисты вышли в своих реконструкциях в доисторическую эпоху реконструированы языки, на которых говорили намного раньше, чем на Земле появилась письменность Но все они принципиально не отличаются от реально известных. Все свойства, перечисленные ранее, реконструируются и для них. Никто не видел праиндоевропейцев и не может стопроцентно утверждать, что они говорили, а не пользовались, скажем, чем-то вроде языка жестов глухонемых. Однако реконструкции этого языка не дают основания подвергать сомнению его звуковой характер.
Поэтому все имеющиеся гипотезы о происхождении языка умозрительны. Они основываются на одном из трёх постулатов: либо язык получен от высших сил, либо древние люди вели себя так, как вели бы себя наши современники, если бы почему-то не имели языка, либо язык возник у человечества таким же образом, каким он появляется у каждого отдельного человека.

С проблемой картин мира тесно связана и другая вечная проблема — проблема языка и мышления. Очевидна прямолинейность многих прошлых представлений о том, что язык лишь пассивно отражает действительность. Язык — не зеркало мысли, мысль не только высказывается при помощи языка — она от него зависит, язык не только её оформляет, но и формирует. Отграничение языка от мысли, господствовавшее в структурной лингвистике, позволяет изучить язык лишь до определённых пределов
Проблема языка и мышления, как и многие другие фундаментальные проблемы, не может быть решена средствами одной лингвистики. Становится ясно, что лингвистика — зто лишь часть комплексной науки о мыслительной деятельности человека. В эту науку входят и психология, и логика, и теория познания, и вычислительная математика. При таком понимании лингвистики из науки о правилах языка она должна превратиться в науку, изучающую человеческую деятельность. Лингвистика изучает теперь не только мыслительную деятельносгь человека, но и его социальную деятельность. Помимо комплексной науки о человеке лингвистика входит и в комплексную науку об обществе.
Обе большие науки только начинают создаваться. О языке известно, пожалуй, больше, чем о многих других видах человеческой деятельности, но всё ещё очень мало. Мы лишь частично можем ответить на вопрос о том, как человек говорит, и почти ничего не в состоянии сказать о том, почему и для чего он это делает. Решение фундаментальных проблем науки о языке — дело будущего.

Теория речевых актов, лингвистика пресуппозиций, лингвистика текста — все эти новые области науки о языке имеют несомненное прикладное значение. Один из примеров — реклама, столь агрессивно вторгающаяся в жизнь современных людей. Чтобы реклама была действенной, нужно уметь её правильно делать. И сейчас рекламные агентства активно используют услуги лингвистов. Рекламу можно рассматривать как частный случай речевого воздействия на человека. Таковы же политическая агитация и пропаганда тех или иных норм поведения, например призыв мыть руки перед едой или не переходить улицу на красный свет. Существует специальная область лингвистики, тесно связанная с психологией, — теория речевого воздействия. Любые хорошие идеи можно скомпрометировать неумелой их пропагандой и, наоборот, откровенная демагогия может быть очень красиво «упакована» Теория речевого воздействия изучает именно правила «упаковки» независимо от передаваемого содержания.
Вплоть до начала XX столетия казалось, что лингвистика — оторванная от жизни наука. Теперь она все больше служит практическим потребностям. Её заслуги — и рациональные методы преподавания иностранных языков, и разработка машинного перевода, и подготовка орфографических реформ, и выработка языковой политики. Пожалуй, самое главное сейчас — общение человека с машиной. В 40— 50-х гг., когда была создана первая вычислительная техника, казалось, что это задача инженеров и математиков. Но выяснилось, что люди и машины слишком часто не понимают друг друга. Чтобы разработать язык общения человека и машины, надо знать, как устроен язык, на котором общаются люди. Следовательно, развитие компьютерной техники невозможно без участия лингвистов.
Отношения между теорией и практикой всегда двусторонние. Практика нуждается в теории,
но и сама ставит перед теорией вопросы, двигающие её вперёд. Создание новых алфавитов в бывшем СССР потребовало развития фонологии, потребности агитации и рекламы ведут к разработке теории речевого воздействия и, конечно, много нового в теоретической лингвистике появилось благодаря развитию компьютерной техники и информатики.
Даже начатое когда-то Гумбольдтом изучение национальных картин мира может иметь прикладной аспект. Сейчас американская реклама, наполненная словом современный и образами из жизни гигантского города, распространяется по всему миру. Но оказалось, что в Австрии, например, она часто не даёт эффекта Эта страна довольно консервативна, здесь ценятся слова и образы, связанные с нетронутой природой. Поэтому в австрийской рекламе ключевое слово — традиция, и американская картина мира не принимается Тем более неоднозначно американская реклама воспринимается в России или где-нибудь в Африке. Другой современный пример. Президент России Борис Николаевич Ельцин на встрече с японским премьер-министром Рютаро Хасимото заявил: «Будем называть друг друга только по именам: Борис и Рю». Он хотел, чтобы между ними установились более доверительные отношения Никто не подсказал президенту, что так можно говорить с американцем, немцем, но не с японцем. Японца, если он взрослый мужчина, по имени могут называть только старшие члены семьи: родители или старшие братья. Фраза возымела обратное действие по сравнению с ожидаемым.
Имеет практическое значение и проблема пресуппозиции Обучаясь иностранному языку, сравнительно нетрудно запомнить слова и грамматические конструкции, но гораздо сложнее освоить то, о чём принято обычно умалчивать
в иноязычном обществе. Проблема пресуппозиций встаёт и при автоматическом переводе, и при любом диалоге человека с машиной. Как научить машину понимать пресуппозиции, необходимые для восприятия текста? Как передать машине картину мира? Эти вопросы поставлены, но пока не решены. Фактов накоплено много, однако до создания теории ещё очень далеко.

Новые проблемы легли в основу новых лингвистических дисциплин. Одна из них — теория речевы х а к т о в. Она изучает говора ше как действие — те случаи, когда слово становится делом. Фразы Я объявляю собрание открытым; Я обещаю выполнить работу к маю; Я лишаю сына наследства сами по себе являются действиями. Говорящий совершает действие, произнося определённые слова, и в этом состоит содержание его высказывания (подробнее см. статью «Высказывание и диалог»). Поразительно, что лингвистика до недавнего времени не замечала этих высказываний. Между тем они могут многое дать при изучении языка и вообще человеческого поведения. Лингвистика здесь смыкается с психологией и социологией.
Ещё одна новая дисциплина — лингвистика пресуппозиций. Как писал один из крупнейших российских языковедов Владимир Андреевич Звегинцев (1910—1988), лингвистика помимо науки о том, как человек говорит, становится также и «наукой о том, как (и почему) человек молчит» (или, точнее, умалчивает). Изучаемые в
большинстве традиционных грамматик полные предложения очень часто выглядят неестественно. Они встречаются лишь в учебниках языка да в некоторых особых стилях языка — например, в деловых бумагах, где важно однозначное понимание. Обычно люди говорят совсем не так Несколько преувеличенно естественная речь передана в старом английском анекдоте, состоящем из трёх разговоров врача с пациенткой:
— Ожог? — Ушиб. — Компресс.
— Лучше? — Хуже. — Ещё компресс.
— Лучше? — Здорова. Сколько? — Ничего. Такой немногословной пациентки я ещё не видел.
Ясно, что обычный лингвистический анализ мало поможет в исследовании подобного диалога. Тем не менее любой носитель русского языка всё прекрасно поймёт. Можно каждое неполное предложение «развернуть» в полное. Например, слово компресс в данной ситуации соответствует предложению Вы должны положить компресс на ушибленное место, а сколько — предложению Сколько я должна вам заплатить за лечение? Оба участника диалога обладают некоторой общей суммой знаний, которую отнюдь не нужно выражать словесно. Такие невыражаемые, однако существенные для говорящих и слушающих знания называются в лингвистике пр есуппозиц и ям и (от лат. ргае — «впереди», «перед>> и suppositio — «предположение»). Роль пресуппозиций исключительно велика в бытовой речи, что даёт возможность значительно сокращать произносимое. Она гораздо меньше при интеллектуальном общении (например, когда учёный излагает научную концепцию или учитель объясняет новый материал). Но и здесь какая-то общность пресуппозиций необходима, иначе люди не поймут друг друга.
Пресуппозиции могут скрываться в значениях слов. В этом случае значение делится на две части: утверждаемую (ассерцию) и пресуп-позиционную. Так, в значении слова холостяк компонент 'не состоящий в браке' относится к утверждаемой части, а компоненты 'лицо мужского пола' и 'достигший брачного возраста' — к пресуппозиционной. Различие между этими частями проявляется при отрицании, которое воздействует на утверждаемую часть, не затрагивая пресуппозиции. Так, говоря Валя не холостяк, мы не отрицаем того, что Валя — взрослый мужчина.
Пресуппозиции заключаются не только в опускаемых словах. В предложении Я приду к тебе ничего прямо не опущено, но в зависимости от ситуации оно может содержать в себе простое сообщение, обещание, угрозу или ещё что-то. Изучая пресуппозиции, необходимо выйти за рамки языкового материала и учесть все условия, в которых говорящий и слушающий общаются с помощью языка, а также их психологию.
Лингвист уже не может ограничиться анализом изолированных предложений, он должен уметь изучать целый текст. Одно из перспективных направлений современной науки о языке — лингвистика текста. Она изучает правила, по которым строится связный текст: способы связи (прежде всего семантической) между предложениями, средства, позволяющие начать текст, сменить его тему или, наконец, завершить его, и т. д.

Трудности в этой области связаны с изучением процессов, происходящих в моз1у человека. Не всякую деятельность мозга можно исследовать напрямую, и информацию получают, наблюдая за речью детей, а также людей, страдающих речевыми расстройствами (афазиями). У ребёнка речевой механизм формируется постепенно, на глазах наблюдателя, а у больного с повреждёнными участками мозга этот механизм частично выходит из строя. В том и другом случае видно, что речевой механизм неоднороден и состоит из различных «блоков», находящихся в разных местах мозга. У ребёнка эти «блоки» начинают функционировать в разное время, а у больного иногда выходит из строя один «блок» при нормальной работе других. Такие исследования на стыке лингвистики, психологии и физиологии ведутся уже несколько десятилетий, в том числе и в нашей стране. Начал их в 40-х гг. известный психолог Александр Романович Лурия.
До недавнего времени в лингвистике была принята так называемая концепция «чёрного ящика»: не важно, что происходит у человека в мозгу, задача учёного — изучать то, что человек говорит. Как разобраться в речевой деятельности человека, если прямой доступ к мозгу невозможен? Один из способов — наблюдение над самим собой. Такое наблюдение называется интроспекцией (от лат. introspectare — «смотреть внутрь»). Каждый лингвист — одновременно и носитель некоторого конкретного языка, и носитель языка вообще. Он сверяет результаты исследований с тем, что хранится в его мозгу. Всегда какие-то решения, даже логически безукоризненные, отбраковываются как интуитивно неприемлемые. Структурная лингвистика, особенно в американском варианте,
пыталась ради строгости описания полностью исключить интуицию и интроспекцию из научного оборота. Однако реально опыт лингвиста заменялся опытом другого человека — носителя изучаемого языка. В наше время стало окончательно ясно, что обойтись без самонаблюдения и учёта языковой интуиции нельзя. Более того, языковая интуиция сама становится предметом изучения. Для того чтобы общаться с помощью языка, недостаточно владеть запасом слов и грамматическими правилами. Общение будет успешным, если строить высказывания так, чтобы слушающий понял их; сокращать их ровно настолько, насколько это возможно; выражать целую гамму оттенков смысла одновременно, привлекая для этого и впеязы-ковые средства, и многое другое. Лингвисты до сих пор не объяснили, как всем нам удаётся решать задачи такого рода.

К началу XX в. была достаточно изучена лишь одна индоевропейская языковая семья, сейчас уже реконструировано развитие значительного числа языковых семей разных континентов. В то же время для многих языков и языковых семей Америки (особенно Южной), Австралии, Новой Гвинеи, Африки пока нет сколько-нибудь достоверных сравнительно-исторических исследований. Даже в хорошо изученных в языковом отношении регионов ещё есть языки загадочного происхождения вроде баскского или айнского, родственные связи которых по-прежнему неизвестны. Успехи сравнительно-исторического изучения многих семей дали учёным возможность пойти дальше и поставить вопрос о более древней истории языков, о так называемых макросемьях. В России с конца 50-х гг. активно развивается гипотеза, именуемая но с трат и-ческой (pi лат. noster — «наш»), об очень древних родственных связях между индоевропейскими, уральскими, алтайскими, афразийскими и, возможно, некоторыми другими языками. Позже к ней добавилась сино-кавказская гипотеза об отдалённом родстве между китайско-тибетскими, енисейскими, западно- и восточнокавказ-скими языками. Пока обе гипотезы окончательно не доказаны, но в их пользу собрано много достоверного материала.

Более всего лингвистика продвинулась в фонологии. Имеется универсальная теория дифференциальных признаков (см. статью «Структура языка и языковые союзы. Николай Сергеевич Трубецкой»), позволяющая единообразно описывать системы фонем любых языков. Но это не значит, что в фонологии все проблемы уже решены. Стало ясно, что нельзя ограничиться лишь изучением звуковых противопоставлений, различающих смысл. Речь иностранца может быть вполне понятной, но воспринимается как неестественная из-за каких-то других, «не тех» признаков. Система фонем у жителей соседних деревень может быть одинаковой, но выговор друг друга они ощущают как чужой. Анализ такого рода явлений лишь начинается. Мало изучены ударение, интонация, тон; здесь даже в хорошо известных языках делаются неожиданные открытия.
Очень хотелось бы иметь универсальную систему, которая позволила бы описывать морфологические системы языков. Такой системой могла бы стать универсальная система грамматических категорий. В неё должны войти и привычные нам категории (падеж, число, время), и более «экзотические», выражающие, например, такие грамматические значения- совершается ли данное действие в первый раз или нет, вежливость или невежливость по отношению к собеседнику. Главная трудность заключается даже не в том, что отсутствуют описания многих языков, а в том, что недостаточно изучено само понятие грамматического значения Часго, описывая какой-нибудь «экзотический» язык, исследователь видит: перед ним несомненно грамматическая форма, но неясно, что она значит.
Попытки втиснуть всё в рамки привычных категорий приводят к неверным выводам. В японском языке одну из грамматических форм долго описывали как форму совершенного вида, как в русском. На самом деле она означает, что данное действие совершают как подготовительное для какого-то другого, более важного. Например, фраза Он отчеркнул текст красным карандашом с глаголом отчеркнуть в этой форме значит, что он это сделал не для того, чтобы, допустим, поупражняться в пользовании карандашом, а для того, чтобы потом прочесть отчёркнутое ученикам. Если подобная грамматическая категория существует хотя бы в одном языке, значит, её нужно ввести в лингвистическую теорию, предусмотреть при составлении каталога грамматических категорий в языках мира.
Для этих целей очень важны недавно появившиеся исследования грамматики не от формы к смыслу, как обычно, а от смысла к форме (такие исследования иногда называют функциональными грамматиками). Описывая язык, обычно сначала выделяют по формальным признакам грамматические формы, а потом выясняют, что они значат. Но бывает полезно действовать наоборот: основываясь на уже изученных языках, выделяют возможные значения (временные, видовые и т. д.), а затем выясняют, как они в том или ином языке передаются. При этом отмечаются не только грамматические, но и лексические способы выражения таких значений (например, значение прошедшего времени в русском языке выражается не только глагольными формами, но и такими словами, как вчера). Исследования по функциональным грамматикам лишь начинаются. Ещё больше «тёмных мест» в синтаксисе. Например, лишь недавно стало ясно, что привычный строй предложения не универсален. В русском языке в предложениях Петя спит и Петя бьёт Васю слово Петя оформлено одинаково, хотя в одном случае он совершает активное действие (бьёт), а в другом — неактивное (спит). Однако во многих языках мира тот, кго совершает неактивное действие (спит), будет оформлен так же, как и пассивный участник события (Вася). Получается что-то вроде Петю спит. А есть языки, где активный деятель, неактивный деятель и пассивный участник события будут оформлены по-разному. Получается, что для многих языков нормальны предложения, в которых есть производитель действия, но нет подлежащего в привычном нам понимании.
В области синтаксиса также необходимо выделить универсальную конструкцию предложения и описать её конкретные варианты в языках мира. Однако сделать это ещё сложнее, чем в морфологии.
Ещё меньше сделано в семантике В 1940 г. крупный российсский языковед профессор Михаил Николаевич Петерсон (1885—1962) писал о научном парадоксе: лингвистика изучает экзотические заимствования, звукоподражания, табу, но почти ничего не может сказать о самых простых и понятных словах. До недавнего времени о значениях слов вроде дом, человек, голова, ходить, говорить, даже, кроме учёные почти ничего не могли сказать. Были известны их история, происхождение, но не значение в современном языке. Положение в семантике стало меняться лишь после «хомскианской революции» (хотя сам Ноам Хомский почти не занимался этими вопросами). Стало ясно, что значение многих слов нельзя изучать отвлеченно от целых высказываний, от намерений говорящего. Поэтому формальный подход к значениям слов и тем более предложений мало что даёт. Лишь изучая речь человека, можно должным образом описать значения.

Многие языки ещё неизвестны науке. Особенно плохо изучены языки аборигенов Австралии, Новой Гвинеи и Южной Америки, где до сих пор есть племена, никогда не видевшие белого человека. В Китае и Юго-Восточной Азии есть абсолютно неизвестные науке языки, имеющие более миллиона носителей. Многие языки исчезают, поэтому успеть описать их очень важно. Бывает так, что материал всего лишь одного языка заставляет пересматривать общелингвистическую теорию. Так произошло около четверти века назад, в 70-х гг. XX в., когда был описан язык дирбал. Тогда на этом языке говорили всего несколько человек, проживавших в Северо-Восточной Австралии, а сейчас он считается мёртвым. Именно дирбал заставил учёных пересмотреть общую теорию синтаксиса. А сколько языков пропали бесследно!
И всё-таки в наши дни случаи, подобные открытию дирбала, редки. Гораздо больше важных фактов кроется в языках уже известных. Ведь многие языки описаны очень неквалифицированно, поскольку их изучали непрофессионалы: путешественники, миссионеры, военные, колониальные чиновники. Они подгоняли совершенно разные по своему строю языки под стандартную европейскую схему, взятую, например, из учебников, по которым сами когда-то учились. Руководствовались они при этом собственной языковой интуицией носителя европейского языка. В таких сочинениях звуки «экзотического> языка подгоняются под систему фонем родного языка автора, выделяются «школьные» части речи, привычные грамматические категории вроде числа, времени и залога, хотя на деле всё может быть не так. Иногда такой плохо описанный язык уже не существует или доступ к его носителям затруднён. Поэтому учёным приходится тратить много сил для того, чтобы правильно оценить неточно изложенные факты.
Впрочем, от чрезмерной европеизации несвободны не только сочинения дилетантов, но и исследования многих лингвистов. Ещё совсем
недавно большинство учёных считали, что в каждом языке есть подлежащее, глаголы изменяются по временам, имеются действительный и страдательный залоги, особый класс слов составляют прилагательные и т. д. Теперь наука знает, что эти черты присущи только некоторым языкам, в том числе большинству европейских. А в «экзотических» языках может быть много такого, что для европейца непривычно.

Развитие лингвистики никогда не было плавным и постепенным. Революции сменялись периодами затишья, когда учёные лишь накапливали материал и совершенствовали научные методы. Менялись и приоритетные проблемы. Нередко вопросы, которые в од1гу эпоху считались «ненаучными» или «нелингвистическими», в другую оказывались в центре внимания. Но ни одна существенная проблема не уходит из науки насовсем, даже если она надолго выпадает из поля зрения лингвистов. Европейская наука занималась синхронным анализом языка начиная с античное™ и кончая трудами типа «Грамматики I lop-Рояля», но в XIX в. такой анализ перестали считать научной проблемой, и исследователи переключились на вопросы истории языков. Однако с начала XX в. ученые вновь стали отдавать предпочтение исследованию современных языков. Проблема «язык и мышление» активно обсуждалась с античных времён до конца XIX в., но структурная лингвистика XX в сняла её с повестки дня, а загем Ноам Хомский снова к ней обратился. Вопрос о том, в какой степени язык определяет картину мира, впервые поставленный Вильгельмом фон Гумбольдтом, затем оказался на обочине лингвистики, а сейчас он, как и прежде, занимает учёных.
При этом лингвистика, безусловно, продолжает идти вперёд. Обращаясь к оставленным на время вопросам, она изучает их на новом, более высоком уровне. Так что развитие лингвистики, как и другах наук, — это не колебания маятника, а движение вперёд, хотя и не по прямой, а как бы по спирали.

После работ Ноама Хомского 50—60-х гг. и он сам, и многие другие лингвисты занялись построением формальных процедур, позволяющих получать множество грамматически правильных предложений в том или ином языке. Существует уже немало порождающих грамматик конкретных языков. Если вся наука о языке до «хом-скианской революции» ориентировалась на анализ текстов, т. е. на моделирование деятельности слушающего, то у Хомского и его последователей — впервые после древних индийцев — была поставлена задача синтеза, задача моделирования деятельности говорящего.
Однако в действительности эту задачу, как и многие другие, связанные с введением в лингвистику «человеческого фактора», Хомский лишь поставил, но не решил. Отчасти американский учёный оказался в плену у разработанного им математического метода: в центре внимания хомскианцев оказались, как и у раскритикованных ими последователей Блумфилда, опять-таки формальные процедуры.
Отчасти дело и в том, что Н. Хомский выдвинул проблему, пока не поддающуюся решению. Чтобы воспроизводить переход от глубинных структур к поверхностным, надо не только построить формальные правила, но и представлять себе, из чего состоит сама глубинная структура. Авторы «Грамматики Пор-Рояля» включали в единую для всех языков логическую (глубинную, по Хомскому) структуру различные конкретные явления латинского и французского языков. Разумеется, Хомский и хомскианцы исходят из более широкого представления о языках мира. Однако, изучая конкретные языки, они спорят между собой по вопросу о том, какие особенности этих языков считать глубинными, а какие — поверхностными. Такие споры на нынешнем уровне развития науки могут длиться бесконечно. Реально порождающие правила Н. Хомского не столько моделируют деятельность говорящего, сколько просто переводят грамматическое описание языка в единообразный и формализованный вид.
Наконец, Ноам Хомский, провозгласив целью лингвистической теории изучение творческого характера языка, описание «человеческого фактора» в языке, на практике сильно сузил проблематику лингвистики, понимая язык как множество правильных предложений. Критики теории Н. Хомского отмечают, что он занимается только тем, как строится предложение (проблема, которую изучали и до него, хотя и без использования сложного математического аппарата), оставляя в стороне вопрос о том, каким целям служит это предложение. Поставив вопрос, как функционирует язык, Хомский, переходя затем к конкретным исследованиям, подобно своим предшественникам, сосредоточился на вопросе, как устроен язык
Главным итогом «хомскианской революции» стали не конкретные исследовательские результаты, а то, что американский ученый вывел науку о языке за пределы узких рамок, в которых она замкнулась после Соссюра На некоторое время такое ограничение оказалось полезным, однако необходимо было идти дальше. Связь языка и мышления, психологическая основа языковых явлений, роль интуиции носителя языка, творческий характер языковой деятельности — все эти вопросы Хомский вернул в лингаистику. Он подчеркнул, что исследование языка важно для изучения всех умственных процессов человека и что поэтому необходимо объединить усилия лингвистов и специалистов по другим наукам о человеке. Впервые после индийской традиции зашла речь о синтетическом подходе к языку. В результате «хомскианской революции» наука о языке переросла те рамки, за которые не вышел сам Н. Хомский Если учёный в основном изучал и продолжает изучать синтаксис, то многие его последователи основное внимание сосредоточили на исследовании семантики (языковых значений). Именно после «хомскианской революции» эти вопросы стали впервые полноценно изучать. Многие лингвисты нового поколения вышли за рамки изучения только языковой компетенции Они занялись процессами языкового общения людей, функционирования языка в обществе и др Таким образом, хотя Ноам Хомский скорее провозгласил новый подход к языку, чем показал его реально, после его книг лингвистика уже не могла оставаться такой, какой она была раньше.