Говорят, на одной конференции по проблемам перевода докладчик начал свою речь так «Искусство — тяжёлая проблема вообще А искусство перевода вообще тяжёлая проблема». Так оно и есть- трудности, стоящие перед переводчиком, неисчислимы. И первая из них — понимание оригинала. Если переводчику не удалось передать мощь, разнообразие или гармонию подлинника — это не позор. О чуде можно мечтать, но требовать его нельзя. Ошибка же, вызванная непониманием текста, — серьёзный удар по репутации переводчика
Во многих ошибках повинны так называемые ложные друзья переводчика — слова одного языка, похожие по звучанию на слова другого, но имеющие иное значение. Так, английское paragraph означает не параграф, а 'абзац'; болгарское дйня — не дыню, а 'арбуз'; чешское zapometi — не запомнить, а 'забыть'.
Вторая причина многочисленных ошибок — непонимание идиом, фразеологических оборотов Нельзя переводить французское mettre la main a la pate буквально («опустить руки в тесто») — это выражение значит 'вмешаться'. Английское to catch cold переводится не поймать холод, а 'простудиться'
Множество ошибок вызвано и тем, что переводчик не знает культуры той страны, с языка которой он переводит. В переводах с английского сейчас можно встретить Джона Баптиста (John the Baptist — это Иоанн Креститель) и Святую Вирджинию (а это Святая Дева, Saint Virgin) В художественных текстах часто встречаются цитаты из Библии и Шекспира, из детских прибауток и из стихов, которые учат наизусть в школе. Если переводчик не опознает цитату, может получиться ляпсус вроде Спирт хорош, а мясо протухло (а не В здоровом теле здоровый дух).
Поскольку в результате перевода художественного текста и перевод должен получиться художественным, важно уметь писать на родном языке. Не случайно лучшими переводчиками часто бывают хорошие поэты и писатели, даже если они не знают языка оригинала в совершенстве Во многих случаях переводчику нужны не только знания, но и особое мастерство. Писатель часто играет словами, и эту игру бывает непросто воссоздать Вот английская шутка, построенная на каламбуре. Человек приходит на похороны и спрашивает: I'm late? и в ответ слышит: Not you, sir. She is Английское слово late значит и 'поздний', и 'покойный'. Герой спрашивает: Я опоздал? А ему отвечают: Нет, покойник не вы, сэр, а она. Как быть? По-русски игра не получается. Но переводчик вышел из положения-Всё кончилось? — Не для вас, сэр. Для неё.
Такие ловушки подстерегают переводчика на каждом шагу. Особенно трудно передать речевой облик персонажей. Хорошо, когда говорит старомодный джентльмен или взбалмошная девица — легко представить, как они говорили бы по-русски. Гораздо сложнее передать речь ирландского крестьянина по-русски (ведь не будет он говорить на рязанском диалекте!) или одесский жаргон по-английски. Здесь потери неизбежны, и яркую речевую окраску поневоле приходится приглушать Недаром фольклорные, диалектные и жаргонные элементы языка многие признают совершенно непереводимыми.
Особые трудности появляются, когда языки оригинала и перевода принадлежат к разным культурам Например, произведения арабских авторов изобилуют цитатами из Корана и намёками на его сюжеты Арабский читатель распознает их так же легко, как образованный европеец — отсылки к Библии или античным мифам. В переводе же эти цитаты остаются для европейского читателя непонятными. Различаются и литературные традиции: европейцу сравнение красивой женщины с верблюдицей кажется нелепым, а в арабской поэзии оно довольно распространено. А сказку «Снегурочка», в основе которой лежат славянские языческие образы, на языки жаркой Африки вообще непонятно, как переводить. Разные культуры создают едва ли не больше сложностей, чем разные языки.
Однако стремление людей понять друг друга заставляет переводчиков снова и снова пытаться совершить чудо. И иногда оно получается.

Когда речь идёт о художественной литературе, доводы тех, кто настаивает на невозможности перевода, приобретают особую силу. Перси Биш Шелли, английский поэт-романтик, сказал: «Стремиться передать создания поэта с одного языка на другой — это то же самое, как если бы мы бросили в тигель фиалку с целью открыть основной принцип её красок и запаха».
К художественному переводу предъявляют множество противоречивых требований. Их суммировал американский филолог Т. Сейвори в книге «Искусство перевода».
A.  Перевод должен передавать слова оригинала.
B. Перевод должен передавать мысли оригинала.
A. Перевод должен читаться как перевод.
B.  Перевод должен читаться как оригинал (т. е. у читателя не должно быть ощущения, что перед ним перевод).
A,  Перевод должен отражать стиль оригинала.
B. Перевод должен отражать стиль переводчика.
A. Перевод должен читаться как текст, современный оригиналу.
B. Перевод должен читаться как текст, современный переводчику.
A. Переводчик не вправе ничего прибавлять или убавлять.
B. Переводчик вправе прибавить нечто к оригиналу или убавить от него.
A.  Стихи следует переводить прозой.
B.  Стихи следует переводить стихами. Одни считают важным соответствие духу
родного языка и привычкам отечественного читателя, другие настаивают, что важнее приучить читателя воспринимать иное мышление, иную культуру — и для этого идти даже на насилие над родным языком. Выполнение первого требования (смотрите тезисы В) ведёт к вольному переводу, выполнение второго (тезисы А) — к переводу дословному, буквальному.
В истории культуры два типа переводов сменяют друг друга. Первым переводом, глубоко изменившим европейскую культуру, был перевод Библии (Ветхого Завета, Новый ещё не существовал) на греческий язык.
Понятно, что вольный перевод для священного текста неприемлем: что-то добавлять или выбрасывать из оригинала было бы кощунством. Поэтому переводчики старались переводить слово в слово, сохраняя даже некоторые специфические конструкции древнееврейского языка. Тогда в греческом появился особый библейский стиль, а оттуда он перешёл в латынь и другие языки Европы. И теперь ещё по некоторым признакам (повторяющийся союз и в начале предложений, положение сказуемого перед подлежащим) мы легко распознаём библейскую фразу или подражание ей: «И пошёл Авраам... и сказал Господь Аврааму...».
Когда спустя тысячелетие святые Кирилл и Мефодий переводили Библию с греческого на славянский, они поступили так же: их перевод можно записать под греческим текстом слово за словом.
Почти одновременно с появлением первого перевода Библии римляне начали осваивать греческую культуру, и осваивали они её с помощью переводов. Но переводили они совсем по-иному. Переводчики Библии точно передавали священный текст и не очень заботились о впечатлении, которое их стиль произведёт на читателя, как будто зная, что сама судьба Библии сделает этот стиль высоким и торжественным. Римских же переводчиков точность не очень заботила — им было важно, чтобы неподготовленная римская публика поняла, где нужно смеяться, а где — ужасаться. Поэтому они усиливали в трагедии трагическое, а в комедии комическое- упрощали характеры, огрубляли юмор, могли вставить в перевод одной пьесы сцену из другой.. Получались не переводы, а подражания или переложения, но это всех устраивало
Приблизительно так же переводили в эпоху классицизма, в том числе в России XVIII в Переводчик Шекспира, например, старался, чтобы перевод соответствовал его собственным (а не шекспировским) представлениям о трагедии. В угоду этим представлениям он мог поменять стихотворный размер, выбросить некоторые реплики или целые сцены, даже изменить сюжет — всё это было в порядке вещей
В разные эпохи и в разных культурах побеждают то одни, то другие представления о переводах Поэтому переводов «на все времена» очень мало (хотя чудеса бывают- таков, например, перевод «Илиады», выполненный русским поэтом Николаем Ивановичем Гнедичем) Обычно каждое новое обращение к Гомеру, Вергилию, Данте, Шекспиру приносит новые переводы Насколько они бывают разными, легко увидеть- вот одно и то же четверостишие французского поэта Поля Верлена, переведённое тремя знаменитыми русскими поэтами:
Небо над городом плачет, Плачет и сердце моё. Что оно, что оно значит, Это унынье моё? На сердце слёзы упали, Словно на улице дождик. Что это, что за печали В сердце глубоко упали?
Перевод Ф К Сологуба
И в сердце растрава, И дождик с утра.. Откуда бы, право, Такая хандра?
Перевод Б Л Пастернака
В оригинале же сказано приблизительно так «В моём сердце — плач,/Как над городом — дождь;/ /Что ж это за печаль/Пронзила мне сердце?».

Вопрос кажется странным — ведь перевод существует! Однако вот что писал великий немецкий лингвист Вильгельм фон Гумбольдт: «Всякий перевод представляется мне безусловно попыткой
разрешить невыполнимую задачу. Ибо каждый переводчик неизбежно должен разбиться об один из двух подводных камней, слишком точно придерживаясь либо подлинника за счёт вкуса и языка собственного народа, либо своеобразия собственного народа за счёт подлинника. Нечто среднее между тем и другим не только трудно достижимо, но и просто невозможно». Его взгляды разделяют многие учёные. Доводы их примерно таковы: во-первых, говорят они, слова, которые мы принимаем за эквиваленты, на самом деле вызывают разные представления у носителей разных языков. Так, в каждом языке есть слово со значением 'дом', 'жилище'. Но представление о его внешнем виде и внутреннем убранстве у русского, англичанина, узбека и негра из Южной Африки будет сильно различаться: слова разных языков вызывают разные ассоциации.
В систему языка слова могут быть встроены по-разному- они происходят от корней с различным смыслом, имеют разный грамматический род, по-иному связаны со своими синонимами. Для русского брынза — это разновидность сыра, для болгарина, наоборот, сирене 'брынза' — родовое понятие, а кашкавал 'сыр' — его разновидность. В том же болгарском языке печень и лёгкое называются одним и тем же словом дроб, только печень — черен дроб, а лёгкое — бял дроб; в русском же сознании эти понятия не соседствуют. По-русски корабль — мужского рода, а англичане заменяют ship местоимением женского рода: для них корабль — «она», «женщина», и это во многом определяет чувства, которые испытывает английский моряк к своему судну. Поэтому точно передать значения даже тех слов, для которых вроде бы есть соответствия в другом языке, невозможно.
Как, например, сказать по-английски взбу-тетениватъ? Как передать разницу между умереть, сыграть в ягцик, почить в бозе, сдохнуть, окочуриться? Как перевести лапти, щи, изба, бублик, тальянка!' Или как будет по-якутски абсолютный, молекула, фонема? У разных языков — разный словарный запас, и некоторые понятия, выраженные в одном языке, в другом могут просто отсутствовать.
Но разница не только в словах — один язык выделяет десяток времён, другой обходится двумя, в одном всегда нужно указывать число предметов, в другом — не обязательно. Языки по-разному «видят» мир, по-разному формируют сознание своих носителей. Разве видение мира можно перевести?
Наконец, обратимся к практике. Существуют десятки разных переводов одного и того же стихотворения. Не свидетельствует ли это, что перевод — лишь попытка добиться невозможного? Переведите обратно с английского любой перевод русского текста, а потом сравните с оригиналом: хорошо, если текст будет узнаваем. Не значит ли это, что возможность перевода мнимая?
С этими доводами трудно спорить: видимо, смысловые потери в переводе неизбежны. Но вспомните пример с путешественником: отступления от оригинала не помешали переводчику передать просьбу. Этот неточный перевод был равноценным, эквивалентным (от лат. aequus — «равный» и valens — «имеющий значение»), т. е. выполнил свою задачу. Такого перевода вполне достаточно в быту (когда нужно узнать время, спросить доро1у, осведомиться о цене, договориться о встрече). Приблизительно так же оценивается технический перевод: переводчик инструкции к телевизор}' должен заботиться о том, чтобы в нужных случаях читатель русского текста нажимал те же кнопки, что и читатель оригинала, — остальным можно пренебречь. Требования к переводу деловых и политических документов, для которых очень важна точность, более высокие. Но здесь выручает множество стандартных формулировок, их значение в разных языках почти одинаково, и это позволяет избегать недоразумений.
Самое сложное — переводить философские, религиозные и особенно художественные тексты. Каждое слово в них бывает так «нагружено» смыслом, что переводчику приходится не столько воспроизводить текст на другом языке, сколько создавать его заново.

Перевод существует с незапамятных времён. Когда два народа живут по соседству, они между собой или воюют, или торгуют. В обоих случаях возникает нужда в переводчике, толмаче — словом, в человеке, который владеет (хотя бы немного) языками обоих народов и переводит некоторый смысл из одной языковой формы в другую.
Что значит переводить? На первый взгляд всё просто. То, о чём говорилось в исходном тексте, нужно изложить словами другого языка, построив при этом правильные предложения. Но есть старый анекдот о семинаристе, которому надо было перевести с латыни предложение «Spiritus quidem promptiis est, саго autem infirma». Это евангельское изречение «Дух бодр, плоть же немощна» семинарист перевёл: «Спирт хорош, а мясо протухло». И перевод этот правильный в том смысле, что каждое из слов можно так перевести, и предложение получилось нормальное. Только смысла исходного текста оно, конечно, не передаёт.
А вот противоположный случай. В африканских джунглях затеряно селение. Туда приходят путешественник-европеец и его проводник знающий местное наречие, Путешественник спрашивает: Интересно, можно ли здесь закупить продовольствие? Проводник переводит: Он просит продать ему еды. Перевод вполне верен, хотя вроде бы и слова не те, и в оригинале был вопрос, а не просьба. Каков бы ни был результат переговоров, а переводчик своё дело сделал хорошо.
Чем сложнее, многограннее смысл исходного текста, тем труднее он для перевода. Но и самая простая на первый взгляд фраза может содержать подводные камни. Допустим, нужно перевести на английский язык Мама мыла раму. Несложно придумать добрый десяток абсолютно правильных переводов этой фразы: русскому прошедшему времени здесь могут соответствовать по крайней мере три английские глагольные формы. Если это самостоятельное действие: Было утро. Мы с братом играли в шахматы. Мама мыла раму, переводом будет washed. Если одно действие связано с другим {Поглядев в окно, я увидел, что мама мыла раму), нужна форма was washing. Если же нужно указать, что рама уже вымыта, понадобится перфект has washed. Слово мама переводится «домашним» словом Mummy (если рассказ ведётся от первого лица) или нейтральным mother. В последнем случае нужно указать, чья это была мама (моя, его, её, их). То есть, чтобы перевести предложение, придётся воссоздавать всю ситуацию.
Этого мало. Для любого русского человека такое предложение — не столько описание бытовой сцены, сколько цитата из букваря. Например, контекст был такой: Этот ребёнок способен читать «Илиаду», а его заставляют разбирать по складам: «Мама мыла раму»! В этом случае в переводе вообще не будет ни мамы, ни рамы — нам понадобится фраза, по которой учатся читать английские школьники.
Значит, чтобы перевести предложение, нужно превратить его в высказывание,^.^, понять, в какой ситуации и с какой целью оно было сказано или написано. Не обязательно, чтобы высказывание-перевод дословно совпадало с оригиналом. Главное требование: оно должно значить для носителей языка перевода то же самое, что значило исходное высказывание для носителей своего языка.

Пиджины MOiyr быть более или менее развитыми, но они всегда используются наряду с другими языками, и родители не обучают им своих малолетних детей. Иная ситуация была, например, на плантациях Носители самых разных языков постоянно общались только на пиджине, и дети воспринимали его с самого начала как первый, а то и единственный язык Так пиджин превращается в креольский язык. Это уже вполне полноценный язык, но имеющий особое происхождение
Судьба креольских языков может быть разной. В ряде стран они начинают сближаться с языками, послужившими для них лексической основой Так, негры США прошли после насиль-ственного переселения из Африки стадию одноязычия на' их родном африканском языке, стадию двуязычия на этом же языке и пиджине и стадию креольского одноязычия. Когда в США было отменено рабство и среди негров стало распространят ься школьное образование, креольский язык подвергся влиянию стандартного английского Одни афро-американцы полностью перешли на английский, в речи других сохранилось много креольских черт. В таких случаях говорят уже не о креольском языке, а о негритянском диалекте английского языка. Сейчас многие афро-американцы уже не стесняются своего диалекта, а считают его национальным достоянием и даже ставят вопрос об использовании диалекта в школах, в средствах массовой информации и т. д.
Диалект американских негров, однако, весьма близок к обычному английскому языку. А в ряде других стран креольские языки, сохраняя многие черты, в частности изолирующий характер грамматики, всё более превращаются в полноценные языки, имеющие письменность и используемые в различных сферах общения. Конечно, при этом сами языки изменяются. Прежде всего должна быть значительно пополнена лексика, для чего мопт использоваться как заимствования, так и словообразовательные возможности самого креольского языка.
Не только пиджины, но и вполне развитые креольские языки многие люди, особенно носители европейских языков, до сих пор рассматривают как «испорченный» английский, «испорченный» французский и т. д. Однако это вполне самостоятельные языки, в некоторых странах играющие ведущую роль в общении и даже приобретающие статус государственных. Так происходит в странах Карибского бассейна (на Гаити, Ямайке, в Суринаме и др.), некоторых странах Африки (в Кабо-Верде, Сьерра-Леоне), Папуа-Новой Гвинее, на Маврикии и др. В некоторых из них креольские языки сосуществуют с более престижными языками бывших колонизаторов, которыми, однако, владеют очень немногие. В других странах именно креольский становится основным государственным языком, как это произошло с креольским языком ток-писин (на английской основе) в Папуа-Новой Гвинее. Уже в 1977 г. премьер-министр этой страны Сомаре во время визита в Японию использовал на переговорах ток-писин с последующим двойным переводом (с ток-писина на английский и с английского на японский). Этот политик довольно хорошо владел английским языком, но заявил, что на ток-писине ему удобнее выражать свои мысли.
Итак, в результате языковых контактов могут сформироваться новые языки. Хотя их происхождение весьма отлично от обычного происхождения языков путём распада языковой семьи или группы, они тем не менее могут стать вполне нормальными языками, способными выразить любое содержание.
Таким образом, контакты между языками естественны и неизбежны. Однако результат этих контактов в зависимости от конкретной ситуации бывает самым различным. Языки могут остаться теми же, что были, немного пополнив свой словарный запас. Они могут значительно измениться, расширить или сузить свои функции и даже умереть. Наконец, в результате контактов может появиться новый, ранее не существовавший креольский язык.

До сих пор речь шла об изменениях в первом, материнском языке говорящих под влиянием контактов с другими языками. Но moivt измениться и оба языка, постоянно контактирующие друг с другом. Искажённая речь иностранцев может, например, стать престижной, и носители языка начинают ей подражать. Иногда народы стихийно вырабатывают особый, более простой вариант своего языка для общения на нём с иноплеменниками. Со временем именно этот вариант может стать главным и даже вытеснить исконный язык. В результате целая группа географически близких и тесно контактирующих языков иногда приобретает общие свойства. В таких случаях говорят о языков ом с о юле, этот термин ввёл в науку один из крупнейших языковедов XX столетия Николай Сергеевич Трубецкой. Существует, например, балканский языковой союз, куда входят румынский, болгарский, македонский, сербскохорватский, албанский, новогреческий — языки, принадлежащие к разным семьям. Упомянутое выше появление мягких согласных в румынском языке — проявление этого союза.
Один из интенсивно контактирующих языков может вытеснить другой За обозримый период истории человечества исчезли тысячи языков. В большинстве случаев гибель языка не означает кончины всех его носителей. Просто по тем или иным причинам всем носителям языка пришлось вынужденно его сменить. Выживание языка не зависит от его свойств По словам французского лингвиста Андрё Мартине (родился в 1908 г.), «язык одолевает своих соперников не в силу каких-то своих внутренних качеств, а потому, что носители его являются более воинственными, фанатичными, культурными, предприимчивыми».
Но язык не может погибнуть мгновенно Всегда существует промежуточная ступень двуязычия, обычно длящаяся несколько поколений. И осваивая первоначально чужой язык, люди не MOiyr избежать интерференции. Поэтому при смене языка отдельные черты языка, на котором говорили раньше, сохраняются. Особенно часто это происходит, когда языки бесписьменны и лишены строгой нормы, а людей, сменивших язык, численно больше, чем навязавших эту смену и сохранивших свой язык Такое нередко происходило в древности, когда народы были вынуждены переходить на язык завоевателей, но не могли его усвоить полностью.
Сейчас уже точно установлено, что японский язык вместе с тюркскими, монгольскими, тунгусо-маньчжурскими и корейским относится к алтайской семье Но фонетика японского языка (например, невозможность стечений согласных и музыкальное ударение) — совсем не алтайская, она сходна с географически близкими языками австронезийской семьи, куда входит большинство языков Филиппин, Индонезии и Океании. Согласно наиболее достоверной гипотезе, примерно 2 тыс. лет назад в Японию, заселённую австронезийцами, пришли с материка воинственные алтайские племена. Они растворились в численно преобладавшем австронезийском населении, передав ему многие элементы культуры (например, возделывание риса) и язык. Более или менее освоив алтайскую грамматику и лексику, аборигены Японии не смогли переюпъ слишком сложную для них фонетику. Здесь завоевателям пришлось уступить, алтайский в своей основе язык пополнился рядом австронезийских признаков. В подобных случаях язык исчезает не полностью, какие-то его черты сохраняются, казалось бы, в совершенно других языках. От австронезийского языка аборигенов Японии не осталось ни одного текста, но, исходя из данных японского языка, кое-что о нём все-таки можно сказать.

Больше всего изменений, связанных с контактами, происходит, безусловно, в сфере лексики Языков без лексических заимствований не бывает, хотя их доля в словаре того или иного языка может быть различной. Например, в японском языке заимствования, особенно из китайского и английского, составляют более половины всех слов. А в соседнем китайском заимствований значительно меньше. Причины здесь могут быть как внеязыковые, прежде всего культурные, так и собственно языковые.
Японская культура длительное время развивалась под иностранным влиянием, тогда как Китай считал себя Срединной империей, центром мира. В то же время заимствования в китайский язык затруднены из-за его строя. В этом языке корень равен слогу и пишется тем или иным иероглифом. «Переварить» многосложное слово другого языка китайскому очень трудно. Если заимствование всё же необходимо (например, имён собственных), слово усекается иногда до одного слога, а подбираемый в соответствии со звучанием иероглиф придаёт заимствованию некоторое дополнительное значение. Например, слово England — «Англия» — при заимствовании в китайский язык сократилось до одного слога ин, а из множества иероглифов, читающихся ин, был взят иероглиф со значением 'выдающийся', 'героический'. В японском языке никаких ограничений на длину корня нет, поэтому ничто не мешает заимствовать слово любой длины; к тому же в Японии в отличие от Китая помимо иероглифов используется слоговая азбука, которой и стали писать заимствования из западных языков.
Впрочем, и китайская лексика испытала влияние других языков. За последнее столетие Срединной империи пришлось осваивать самые разнообразные достижения мировой цивилизации, начиная от кино и кончая парламентом. И всё это надо было назвать. Однако в отличие от многих других языков в китайском предпочитают обходиться своими средствами, создавая сложные слова из своих корней или давая уже существующим словам новые значения. На этом пути нередко приходится прибегать к калькам.
Калька — это образование нового слова или нового значения слова путём буквального перевода соответствующей иноязычной единицы. Например, на основе латинского слова peninsula, составленного из реп — «половина» и insula — «остров», появились немецкое Halbinsel и русское полуостров с тем же значением и той же структурой; во французском же языке появилось словоpresquHle (дословно «почти остров»), это тоже калька, но менее точная. Русское трогать получило новое значение 'вызывать сочувствие' под влиянием французского toucher с той же многозначностью.
Новые слова появляются обычно при заимствовании каких-либо понятий. Они могут прямо заимствоваться, калькироваться или создаваться независимо от другого языка. Одни языки предпочитают одно, иные — другое. Может играть роль и система, в которую входит слово, область его значений. В русском языке в неорганической химии со времён М. В. Ломоносова господствуют кальки вроде кислород, водород, кислота. Но в органической химии, ко торую отличает очень строгая международная система терминов на основе греческих корней (от термина по строгим правилам можно перейти к его химической формуле, и наоборот), оказалось гораздо более выгодным просго заимствовать всю греческую систему. Любопытно, что точно так же поступили и японцы: у них в неорганической химии тоже господствуют кальки, а в органической заимствована (через английский) греческая терминология. Могут играть роль и исторические обстоятельства. Например, в XVIII — первой половине XIX столетия для обогащения русского языка использовали кальки (тогда были созданы слова совесть, подлежащее, насекомое и многие другие). В наши дни преобладает более простой способ прямых заимствований из других языков.

В области грамматики также происходит значительная интерференция. Трудно освоить грамматические явления чужого языка, которые отсутствуют в родном. Для русских серьёзной проблемой становятся артикли в западноевропейских языках, а для носителей последних — употребление русских видов. Там, где есть выбор, отдаётся предпочтение тому, что более сходно с родным языком. Например, носитель русского языка, изучая французский, легко освоит конструкции типа/е vois qu'il vient («Я вижу, что он идёт»); здесь каждому русскому слову соответствует французское и слова идут в одинаковом порядке Но по-французски то же значение может быть выражено и иначе: Je le vois venir («Я вижу его идущим», дословный перевод: «Я его вижу идти»). Такая конструкция не имеет русских параллелей и осваивается с трудом; русские, даже свободно владеющие французским языком, обычно избегают таких конструкций в своей речи, этим её обедняя.
Хотя грамматическая интерференция обычна, она редко приводит к изменениям в грамматике языков. Морфология родного языка обычно осваивается в раннем детстве, взрослый человек использует её автоматически, а автоматизм навыка преодолеть очень трудно. Морфология языка почти непроницаема для контактных изменений. Изменения в ней происходят, лишь если язык до начала контактов уже обладал соответствующими возможностями. Например, некоторые африканские языки исконно имели способы обозначения множественности, но они использовались нерегулярно, в сильной зависимости от контекста Под влиянием европейских языков, в которых есть категория числа, произошла перестройка системы, и показатели множественности стали регулярно обозначать множественное число.
Несколько легче происходят контактные изменения в сфере синтаксиса. Синтаксические конструкции многообразны и сложны, они в полном объёме осваиваются человеком значительно позднее морфологии. Ещё сравнительно недавно Корней Иванович Чуковский высмеивал в русском языке конструкции типа Она с её тонким носом, со своей смуглой кожей, с грустным выражением лица, считая их буквальным воспроизведением конструкций западных языков. Сейчас такие обороты «прижились» и стали вполне «своими».

Интерференция может проявляться на разных уровнях В области фонетики влияние первого языка приводит к явлениям, которые обычно называют а к цен т ом. Осваивая чуждую для себя фонетику, человек бессознательно подставляет на место непривычных звуков сходные с ними звуки своего языка. Соответствующего звука может не быть в его родном языке. Например, английские межзубные согласные, такие, как в словах think и other, отсутствуют в русском языке. Поэтому носитель русского языка может подставлять на их место наиболее близкие к ним свои звуки, например [с] или [з]. Англичанину или американцу такая замена может казаться очень странной, но для русского она естественна.
Если даже все звуки одного языка имеют аналоги в другом, это ещё не гарантия от ошибок. Может быть различным их соотношение друг с другом. В первом языке два звука могут представлять собой варианты одной и той же единицы (одной фонемы), и их различие поэтому не ощущается говорящим. В другом языке те же звуки могут различать смысл, и разница между ними должна осознаваться говорящим. Так, в русском языке есть два звука — открытый и закрытый [с], которые замещают друг друга в разных позициях: открытый [е] бывает перед твёрдыми согласными (метро), а закрытый [е] — перед мягкими (метель). Носитель русского языка автоматически, не замечая разницы звуков, использует то один, то другой звук, когда это требуется. Во французском языке эти же звуки противопоставлены друг другу и различают смысл: est (открытое [е]) — форма глагола быть 2-го и 3-го лица единственного числа настоящего времени, a et (закрытое [е]) — союз и. В подобных случаях избежать интерференции труднее всего. Непохожесть на привычные звуки английских межзубных или японского «шепелявого» мягкого [с'] заметить и воспроизвести в общем несложно. А вот научиться различать два французских звука [е] куда сложнее.
Если языковые контакты становятся достаточно массовыми, а двуязычие широко распространённым, изменения в языках могут стать очень существенными. Так, германским и романским языкам в отличие от большинства славянских не свойственно противопоставление твёрдых и мягких согласных. И даже заимствование английским или французским языком некоторых слов из славянских языков не привело к его появлению. А вот находившийся в очень тесных контактах со славянскими румынский язык, единственный из романских, развил это противопоставление: lup с твёрдым \р] («волк») — lup с мягким [р'] (орфографически lupi; «волки»).

Языковые контакты могут быть как тесными, так и эпизодическими. Один полюс составляют случаи, когда носители разных языков не очень стремятся изучить языки друг друга Их цель — лишь получить из другого языка минимальную необходимую информацию, например, о том, как называется нечто, с чем они столкнулись В результате язык пополняется несколькими новыми словами Поскольку взаимопонимание неполно, значение новых слов может сильно отличаться по сравнению с языком источника Характерен рассказ о происхождении названия реки Енисей. В XVI в. русские землепроходцы, продвигаясь по просторам Сибири, спросили, используя, видимо, язык жестов, у местных жителей (эвенков), что они встретят дальше на своем пути Те, показывая рукой на восток, сказали Ионасе («большая вода») Русские, подойдя к большой реке, поняли это ионасе как ее название. Так, изменив своё звучание и значение, слово вошло в русский язык (а через него и в другие языки мира). Особенно легко новые слова получаются из фраз со значением 'не понимаю'. Некоторые учёные считают, что таково происхождение слова кенгуру. Первые английские поселенцы, пытаясь узнать у австралийских аборигенов, как называется невиданное животное, приняли такого рода фразу за его название. Отсюда же, как обычно считается, и название полуострова Юкатан (Мексика).
На другом полюсе оказываются случаи, когда человек владеет двумя языками почти одинаково хорошо, не смешивая их друг с другом. Это чаще бывает, если он осваивает разные языки уже в раннем детстве, общаясь с их носителями. Так, в русских дворянских семьях было принято, чтобы детей воспитывали одновременно русские няни и иностранные гувернёры, не знавшие или очень плохо знавшие русский язык. В таких случаях разные языковые системы хранятся в мозгу более или менее независимо друг от друга. Но и здесь со временем они вступают во взаимодействие. Двуязычный человек может столкнуться с тем, что в одном языке что-то выразить оказывается труднее, чем в другом, и прибегает к средсгвам иной системы. Пушкин, воспитанный на таком двуязычии (русско-французском), неоднократно использовал иностранные слова, записанные латинскими буквами, что показывает представление о них как о нерусских, не входящих в систему русского языка: только в первой главе «Евгения Онегина» французские entrechat 'прыжок', Madame, английские dandy, beefsteak 'бифштекс'(эти английские слова без перевода использовались и во французском языке). В то время соответствующие сферы дворянской жизни ещё не обслуживались русским языком. Но постепенно все эти и многие другие слова вошли в русский язык, перестав быть достоянием лишь двуязычных людей.
Самые существенные изменения происходят в случаях, промежуточных между крайними полюсами: человек свободно владеет одним языком (освоенным обычно в раннем детстве) и до какой-то степени другим. Первый язык при этом всегда оказывает влияние на второй. Русские школьники, изучающие английский или французский, часто пропускают глагол-связку настоящего времени, потому что по-русски такой пропуск — норма (мы говорим Я голоден, англичане: 1 am hungry, французы: fat /aim). Изучающим испанский, наоборот, трудно смириться с принятым в этих языках пропуском личного местоимения (русскому я пою соответствует испанское canto; лицо выражено только окончанием).
Есть и обратное воздействие: при частом пользовании вторым языком он тоже может влиять на первый. Когда, например, сотрудник российского посольства за рубежом говорит, что он распространяет среди местного населения памфлеты о своей родине, то очевидно, что он перенёс в русский язык английское pamphlet 'брошюра', хотя в русском языке слово памфлет, заимствованное из французского, означает 'обличительная публицистическая статья'.
«Наложение» системы одного языка на систему другого называется в языкознании интер-ференцией (термин взят из оптики, где он обозначает наложение одной световой волны на другую). В редких случаях человек даже может не владеть до конца ни одним из языков, при этом каждая из систем накладывается на другую; такой случай называют полуязычием.