Рубрика 'Язык в мире людей'

Повлиять — это не то же самое, что заставить. Просьбу можно не выполнить, договорённость нарушить, сообщение пропустить мимо ушей, с утверждением поспорить, и даже приказа можно ослушаться. (Конечно, это ещё не означает избавиться от влияния — возможно, вас попросили сходить погулять именно для того, чтобы вы остались дома.)
Но для того чтобы согласиться или не согласиться с утверждением, выполнить или не выполнить просьбу и т. д., надо осознать сам факт просьбы, утверждения, договорённости. Язык устроен так, что сделать это не всегда легко. Вот простой пример: среди многочисленных шутливых определений оптимиста и пессимиста встречается следующее пессимист говорит, что зал наполовину пуст, а оптимист — что, напротив, зал наполовину полон. Оба описания могут относиться к одной и той же ситуации — в зале заполнена примерно половина мест. Однако ситуация эта описывается по-разному, и если первое выражение скорее встречается в рассказе о провале, допустим, спектакля, то второе — в сообщении о его относительном успехе. Слов провал и успех нет, но слушатель тем не менее сделает все нужные выводы. Вторжение и мероприятия по восстановлению конституционного порядка; агрессия и военная помощь; фильтрационный лагерь и концентрационный лагерь; события, гражданская война и крупномасштабные столкновения вооружённых групп в борьбе за власть — все эти языковые выражения рисуют различные образы одного и того же положения вещей и соответственно формируют разное к нему отношение.
Выбор способа описания {наполовину пустой или наполовину заполненный зал), подводящий слушателя к определённым выводам, и есть использование («присвоение») власти языка.
Языковое общение в норме предполагает сотрудничество, в основе которого лежит при н-цип ко оперативности общения. Но в реальности далеко не всякий диалог кооперативен. Цели участников диалога могут и не совпадать.
Если говорящий тщательно выбирает такой способ описания, который обеспечит нужное ему восприятие ситуации слушающим, а слушающий никакого особого «отбора» не ощущает, можно говорить о языковом мани пул up о-вании. (Возможна, впрочем, и обратная ситуация. Если тот, кто воспринимает текст, задумается над причинами, по которым автор выбрал даштый способ описания, он может узнать нечто, о чём автор вовсе не собирался сообщать.)
Манипулированием называется такой вид взаимодействия между людьми, при котором один из них (манипулирующий) пытаегся осуществлять контроль за поведением другого (мани-пулируемого), побуждая его вести себя угодным манипулирующему способом: голосовать за Егуж-ное решение или нужного кандидата, платить налоги, слушаться родителей, служить в армии, приобретать какие-то товары и т. д.;, а от каких-то действий воздерживаться. Причём делается это таким образом, что манипулируе-мый не осознаёт себя объектом воздействия. Ему кажется, что он сам вследствие рассуждения или душевного порыва захотел сделать именно так.
Существуют сферы жизни, где языковое манипулирование играет очень важную роль. Это прежде всего политическая пропаганда и реклама. Они очень близки: в одном случае вам продают (за ваши деньги) определённый товар, и это называется коммерческой рекламой; в другом (за ваши голоса как избирателей, за те же деньги в виде налогов) — определённую политик)' или политиков: это политическая реклама.
Элементы языкового манипулирования присутствуют в обучении и воспитании — вспомните тему известной песни «Ещё один кирпич в стене» группы <<Пинк флойд». Впрочем, манипулирование в воспитании бывает и довольно безобидным, когда, например, плачущему малышу говорят интригующим голосом:/! кто это тач? Смотри, собачка!
Значительна роль языкового манипулирования в судебной практике. Адвокат в своей речи может назвать грабителей лицами, нарушающими преграды и запоры, с помощью которых граждане стремятся охранить своё 1шущество, а обвинитель разбитую витрину опишет как печальное следствие акта чудовищного вандализма.
Наконец, элементы языкового манипулирования есть и в нашем повседневном общении.

В мире есть много вещей, которые сильнее человека: стихии природы, государство, даже его собственное тело. Но у людей есть невесомое, неощутимое оружие — язык. Они могуг договориться — и построить дамбу против наводнения, сменить не устраивающее их правительство, спастись в самой безнадёжной ситуации.
В языке заключена огромная сила. Мышление формируется с помощью языка и поэтому оказывается с ним прочно связано. Сама по себе сила не может быть плохой или хорошей. Энергия Солнца может давать жизнь, а может убивать, химические препараты могут спасти от болезни, а могут отравить, сильный человек может защищать слабых, а может творить зло. Всё зависит от того, как и для чего сила применяется. Изучать силу языка стали совсем недавно, но осознавали её всегда. Когда с кем-то случается несчаст ьс, близкие и знакомые стараются прийти или хотя бы позвонить, сказать несколько слов поддержки, даже если исправить уже ничего нельзя. Во время спортивных соревнований болельщики без устали кричат с трибун, и это прибавляет спортсменам воли к победе. Любящие по сотне раз на день повторяют друг другу: «Я люблю тебя», им как воздух необходим этот бесконечный разговор об одном и том же. Язык предоставляет всем равные возможности пользоваться его силой. Один оскорбляет, др\ тй спокойно спрашивает: «Тебе хочется, чтобы я обиделся?» — и обидчик сникает, как сдутый шарик. Это приём экспл и кац и и (от лат. explicatio - - «истолкование», «объяснение»), г е. прямого называния того, что скрыто присутствует в ситуации. Один кричит, нападает, другой спокойно, даже доброжелательно осведомляется: «А почему вы со мной разговариваете в таком тоне?» — и кричать уже не получается. Такую тактику называют «выход на метауровень». Прежде чем обсуждать предмет разговора, давайте обсудим, как мы будем разговаривать. Есть любители использовать язык для сплетен и интриг — сколько трагедий началось с чьего-то злого слова, но тот же язык предоставляет всем желающим возможность решить конфликт, просто спокойно поговорив (конечно, для этого нужно слышать друг друга, но то, что людям часто застилают глаза обида, гнев или чувство собственной непогрешимости, — уже не вина языка). Недоразумения и разногласия нужно обсуждать, а не раздувать умолчанием или неправдой — это основное правило общения. Кто-то заявляет тоном обвинителя: «Ты вечно включаешь телевизор Era полную громкость!» — и получает скандал иод орущий телевизор, а кто-то делится своей проблемой: «Мне так мешает, когда звук громкий» — и наслаждается тишиной и хорошей атмосферой в доме. Здесь действует ещё одно ггравило общения: в спорной ситуации говори о своих проблемах, а не о поступках других людей. Любое заключение о себе человек воспринимает как выпад и начинает защищаться, вместо того чтобьг обсуждать вопрос.
На всякое языковое нападение есть языковой щит, на всякую манипуляцию — демани-пуляция; любую неудачную, хотя и привычную модель общения можно, подумав, заменить удачной. В сказке Г. X. Андерсена рассказывается, как ложь рассыпается в мгновение ока от слов маленького мальчика «А король-то голый!». Старое выражение «Называть вещи своими именами» особенно точно показывает могущество языка. Конечно, человечество знает примеры лжи более изощрённой и более злокачественной, чем обман андерсеновских портных, но это значит только то, что назьгвать вещи своими именами очень сложно.
Наука о языке, от которого неотделима наша жизнь, на тысячелетия моложе, например, науки о далёких звёздах, и находится только в самом начале пути. Если вспомнить о скрытой в языке мощи, то становится понятной мудрость природы, так глубоко спрятавшей эти знания. Никто не позволит ребёнку щёлкать кнопками на атомной электростанции. Чтобы получить право понимать принципы действия такого орудия, как язык, человечество должно пройти определённый путь.

В языке есть множество способов навязать людям угодные манипулятору чувства и представ-ления. Говорит ли это о «лживости языка»? Вряд ли. Основная вина за языковые «злоупотребления» ложится не на язык, а на тех, кто его применяет. Кроме того, возможность по-разному понимать одни и те же ситуации связана со способностью языка осваивать безгранично разнообразную реальность, иначе язык просто не смог бы выполнять свои функции.
Механизмы манипулирования неотделимы от языка. Одни и те же средства используются и для искажения истины, и для ее прояснения. Мы видели, как обычное словарное определение гражданской войны становится средством злонамеренного эвфемистического описания действительности. Ни один из языковых механизмов не предназначен специально для манипулирования, но почти любой может быть для этого использован.
Говорить о языковом манипулировании, оставаясь в пределах строгой лингвистики, невозможно. Понятие «язык политики» используется довольно широко, но сказать, чем он отличается от обыденного, т. е. описать особенности его грамматики, словарного состава так же, как описываются особенности, скажем, китайского, французского или украинской) языков по сравнению с р\ сским, не удаётся. Но корректно ли тогда говорит!, о «языке политики»?
Общения без манипулирования не бывает, как не бывает свободы прессы без «нездоровых сенсаций». Это неприятно, но факт. Поэтому нужно учиться распознавать манипуляцию и противостоять ей. Общение, конечно, легче не станет, по здесь каждый сам должен решать, что важнее.

Первый хорошо изученный опыт масштабного языкового манипулирования относится ко времени Великой Французской революции. Наследие Французской революции — это, с одной стороны, свободомыслие энциклопедистов, а с другой — первые упражнения в насильственной ломке языка, например отказ от традиционных названий месяцев или привычных обращений. Позже в России по образцу французского citoyen (гражданин) будут введены обращения гражданин (после Февраля 1917 г.), а потом и товарищ; в Иране после исламской революции — обращение брат (сестра). Все они быстро приобрели официальную и отнюдь не «товарищескую» окраску. В СССР 60 —70-х гг сталкиваться с обращением гражданин человеку
приходилось как раз тогда, когда с гражданскими правами ему предстояло проститься — так обращались к задержанным, подследственным и т. д — вплоть до заключённых Ко времени Французской революции восходит и традиция метафорического представления свободы, славы, отечества в виде весьма кровожадных существ, окружённых врагами и требующих постоянных жертв, причём врагом может оказаться кто угодно. Как писал Максимильен Робеспьер, «сегодня общественное мнение уже не может более распознавать врагов народа по явным признакам роялизма и аристократии, надо, чтобы оно распознавало их по более тонким признакам — отсутствию гражданских чувств и интриганству» За врагами народа во Франции последуют враги народа в СССР, враги рейха в Германии, враги ислама в Иране.
В Германии периодом интенсивного языкового манипулирования было 12-летнее нацистское господство Например, специальным распоряжением министерства пропаганды от 22 августа 1936 г. было предписано во всех официальных текстах именовать погибших немецких солдат не gejallenen 'павшие', a ermordeten 'убитые', дабы подчеркнуть, что они не пали в битве с честным врагом, а были злодейски убиты; отступление называлось не иначе как Frontbegradigung 'выравнивание линии фронта'. Весьма специфическое содержание приобрели слова Volk 'народ', deutsch 'немецкий', Blut 'кровь' и Boden 'почва', особенно в сочетании Blut und Boden, «Кровь и почва» — одна из главных категорий национал-социализма. Подобные усилия по мобилизации «властного потенциала» языка предпринимались и в других странах с фашистскими режимами.
Для Соединённых Штатов Америки пиком языкового манипулирования стали годы войны во Вьетнаме. Она велась по схеме «далёкой войны, которая тебя может и не коснуться». Для тех, кто занимался её пропагандистским прикрытием, было важно успокоить общественность. Поэтому «вьетнамский английский» (так был издевательски прозван язык этих публикаций) стал копилкой эвфемизмов. Многие из них, например умиротворение 'полное уничтожение', защитная реакция 'бомбардировка', дружественный огонь (буквальный перевод английского выражения friendly fire — когда 'по ошибке обстреливают или бомбят своих'), превратились в хрестоматийные примеры злоупотребления языком.

Первый инструмент, использующийся для речевого воздействия, — это выбор слов и выражений. Мы уже видели, что в значении многих слов есть эмоциональная составляющая. Часто эмоциональное поздействие совмещается с обозначением отношений «свой» — «чужой»: зверства - - 'осуществляемые ими убийства", а возмездие, зачистка — 'осуществляемые нами убийства'; угроза — 'их способность к нанесению удара', а сдерживание — 'наша способность к нанесению удара": гибкость — 'мой компромисс', беспринципность — 'его компромисс' и т. д.
Выбрав нужные слова, можно воздействовать и на образ действительности. Чаще всего употребляются эвфемизмы — слова, представляющие действительность в более благоприятном свете. Например, называя гражданскую войну событиями, говорящий использует излишне абстрактное описание ситуаЕдии; называя её крупномасштабными столкновениями вооружённых гручгпировок в борьбе за впасть (это, кстати, словарное определение гражданской войны), он разрушает единый образ — за сложными выражениями уже не видно события. Называя нечто трагедией, а не преступлением, говорящий тем самым делает неуместным разговор об ответственности, ибо у преступления виновник еегь, а у трагедии его нет. Один из видов эвфемизма — смещенные оценочные шкалы Например, на собачьих выставках оценка хорошо на самом деле означает 'плохо', очень хорошо — 'удовлетворительно', а опгчично означает 'хорошо', настоящей /КС отличной оценкой является призовое место. Оценок ниже хорошо обычно не ставят, а просто выводят собаку с ринга.
Достаточно много средств языкового манипулирования предоставляет синтаксис. Хорошо известный приём — пассивный залог вместо активного, а также многочисленные конструкции с отглагольными именами (захвачены заложники, захват заложников). При использовании пассивного залога о реальном производителе действия можно не упоминать: на первый план выходит само событие, а ответственность за него вроде бы никто и не несёт. Яркий пример приводит британский лингвист Тони Трю. Английская газета «Гардиан» писала- «Спецназ открыл огонь и застрелил 11 африканских демонстрантов». В газете «Тайме» сообщение о том же событии было ощутимо иным: «11 африканцев были застрелены и 15 ранены, когда родезийская полиция открыла огонь по бесчинствующей толпе». Здесь не только используются различные слова (африканские демонстранты и бесчинствующая толпа), но и сама конструкция фразы снимает с полицейских ответственность за гибель демонстрантов. Они не обозначены как производители убийства и даже связь между стрельбой и жертвами оформлена как временная (союз когда), а не причинная.
Для речевого воздействия важен и порядок элементов сочинительных конструкций. Помещая какой-то элемент на первое место, говорящий, например, может обозначать отношения «свой» — «чужой»: о матче между «Спартаком» и «Ротором» скажет болельщик «Спартака» или по крайней мере москвич, а о французско-российской встрече на высшем уровне — только француз.
К числу языковых средств манипулирования относится особый жаргон. Использование таких слов, как ельцинократия или красно-коричневые, создаёт эффект своего (для кого-то) языка. Впрочем, для манипуляции могут употреблять действительно другой язык или диалект. Джеймс Картер (президент США в 1977—1981 гг.), выстраивая во время своей избирательной кампании образ простого парня, говорил с южным акцентом, которого у него, выпускника престижной военно-морской академии в Аннаполисе, на самом деле уже не было. И наоборот, русскоязычные украинские политики переходят на украинский язык при общении с русскими, чтобы подчеркнуть дистанцию.
Ещё одно эффективное средство манипуляции — метафоры. Система метафорических представлений — это часть образа действительности, и обращение к конкретным метафорам или введение новых метафор всегда затрагивает модель мира. Известнейший пример речевого воздействия — использование так называемой военной метафоры: борьба за мир, война с бедностью, наступление на неграмотность, сражение с коррупцией и т. п. Эта метафора побуждает видеть мир сквозь прорезь прицела, а там уж на войне как на войне, жертвы неизбежны, за ценой не постоим. Другая широко распространённая метафора — «архитектурная». Отсюда перестройка и общий европейский дом, а задолго до них было окно в Европу, ныне мы слышим про построение правового государства и выстраивание властной вертикали. Образ действительности меняется в зависимости от того, видится ли она как борьба, как строительство или, скажем, как движение по некоторой дороге (это так называемая метафора пути: шаг вперёд, свернуть с пути, двигаться к цели и т. д.).
Многие слова и выражения бывают неоднозначными, и это прекрасный инструмент манипуляции. Например, шекспировский Макбет был воодушевлён на преступления ворожбой ведьмы:
Лей кровь, играй людьми. Ты защищен Судьбой от всех, кто женщиной рождён.
Кончилось это, как известно, поединком с появившимся на свет с помощью кесарева сечения Макдуфом, который всё-таки убил Макбета.
Другой пример — из рекламы. Слово первый может значить 'первый по порядку' или 'лучший'. Но обосновать превосходство товара бывает нелегко. Поэтому рекламодатели нередко употребляют слово в значении 'первый по порядку', при этом провоцируя оценочное понимание.
В кадре — кабинет стоматолога. Входит врач и говорит: Мне доставляет удовольствие сообщить вам, что не содержащая сахара жевательная резинка «Dirol» с ксилитом одобрена теперь Минздравом России как первая жевательная резинка, которая нейтрализует кислоту, разрушающую зубы.
В конструкцию одобрена как первая жевательная резинка вместо слова первая можно подставить прилагательное лучшая, но нельзя подставить порядковое числительное вторая, третья и т. д. Похожим образом устроена реклама конкурирующей фирмы: Подушечки «Orbit» — первые жевательные подушечки, обладающие вкусом и всеми качествами «Orbit» (логически более чем странное утверждение, но сейчас это неважно). «Orbit» помогает предотвратить кариес. Вот почему «Orbit» — первая жевательная резинка, признанная Всемирной федерацией стоматологов. Слово первый употреблено дважды. Один раз — в порядковом значении. Второе же его употребление, на самом деле тоже порядковое, может пониматься как оценочное из-за слов вот почему. Такую связь естественно установить между сообщением о качествах жевательной резинки и её оценкой; причинная же связь между действием резинки и порядковым номером её регистрации выглядит абсурдно, хотя формально утверждается именно это.
Такие вот маленькие хитрости.
Ещё одно золотое дно языковой манипуляции — пресуппозиция (от лат. ргае — «впереди», «перед>> и suppositio — «предположение»), т. е. информация, которая неявно содержится в высказывании. Например, спрашивая: Разве вы не знаете, что беспорядки уже прекратились?, говорящий в неявном виде сообщает, что беспорядки действительно прекратились (это пресуппозиция глагола знать, ведь знают то, что истинно, а что-то полагать можно и ошибочно), они имели место (это пресуппозиция глагола прекращаться); говорящий также уверен — слушающий знает о прекращении беспорядков (часть значения слова разве) Навязывание тех или иных сведений через пресуппозиции активно используется в рекламе: Почему автомобили «Вольво» самые безопасные? Пресуппозиция: Автомобили «Вольво» самые безопасные.

Чем всё-таки различаются «нормальное» речевое воздействие и манипуляция? Провести между ними чёткую грань можно не всегда. Для кого-то фраза Премьером правительства назначен NN — просто сообщение о кадровых перестановках в верхних эшелонах власти (которые ему глубоко безразличны), а для кого-то — сигнал о необходимости срочно что-то делать. В то же время в языке есть и «узаконенные» манипуляции, например просьбы в форме вопроса Не могли бы вы?.. Способов манипулирования в любом языке много. Попробуем разобраться в них.
Воздействие может обращаться к чувствам человека, прежде всего примитивным: страху, гневу, ненависти. Многие слова эмоционально окрашены, и неудивительно, что, постоянно говоря о предательстве, мародёрстве, бандитизме, разрушительной волне, неудержимом падении, подлых идеях, кошмарной интервенции, страшном нашествии, человеконенавистнических учениях, варварском нашествии, фальшивом лозунге, бешеном наступлении и т. д. (это всего лишь несколько примеров из одной-един-ственной статьи в газете «Советская Россия»), человека можно обозлить, запугать и таким образом определить его поведение.
Обращение к таким эмоциям не редкость и в рекламе. Например, в рекламе лекарств, парфюмерии, косметики часто используют приём внушения беспокойства. Таковы слова об опасности кариеса и тревожная интонация в рекламе зубных паст и жевательной резинки: Каждый раз после еды во рту нарушается кислотно-щелочной баланс (уже сам этот наукообразный термин пугает) и возникает опасность кариеса. На приёме внушения беспокойства строится телевизионная реклама шампуня «Head & Shoulders». В лифте женщина замечает перхоть на плечах мужчины и с неприязнью отворачивается. Женский голос за кадром: Безупречный внешний вид придаёт вам уверенность в себе, но одна маленькая деталь может всё перечеркнуть. Подчас незаметная для вас, она очевидна окружающим. Перхоть. Последовательность слов безупречный, уверенность, всё перечеркнуть вызывают образ беды, обрушивающейся на благополучие. Впечатление усилено благодаря умелому распределению мужских и женских ролей: главный персонаж — мужчина, замечает перхоть женщина, и за кадром — женский голос. В конце рекламного ролика, вымыв предварительно голову рекламируемым шампунем, мужчина под-Етимается в офис по эскалатору. Женский голос за кадром: Не давайте перхоти ни малейшего шанса. «Head & Shoulders». И вы всегда на высоте. В этой фразе перхоть представлена как враг, и победа над ней — условие успеха.
К эмоциям обращались и главные лозунги президентской избирательной кампании 1996 г.: Голосуй сердцем (призыв довериться чувствам) и Голосуй или проиграешь (внушение беспокойства).
Ещё одно начало, используемое для языкового манипулирования, — социальное самочувствие человека. Разделение на «своих» и «чужих», желание быть, как все, или, наоборот, не быть как все, осознание своего места в обществе и стремление его улучшить — всё это в значительной мере определяет поведение человека.
Например, говоря .мы, автор текста как бы автоматически объединяет мнение слушающего со своим: Мы все любим путешествия. Применяя вместо слова террористы слово повстанцы, комментатор тем самым сообщает о своей солидарности с ними (и приглашает слушающего разделить её), а пользуясь, скажем, выражением лица кавказской национальности, дистанцируется от этих самых лиц, играет на противопоставлении «свой»—«чужой», предполагаемом у собеседника. Говоря подчёркнуто сложно, человек указывает: его слова предназначены лишь для тех немногих, кто способен понять. Тем самым он манипулирует как «посвященными» (их отношение к автору становится менее критическим, чем он того, может быть, заслуживаег), так и «непосвящёнными»: им достаточно жёстко указывают на то, что их мнение безразлично, или же на то, что от них что-то скрывают.
В рекламе социальные мотивы используют особенно часто. Потребителю обещают повышение его социального статуса, приобщение к миру избранных: «Filodoro» — колготки для маленьких принцесс; к миру знаменитых- «Lux» — мыло красоты для звёзд экрана; к миру мастерски делающих своё дело: «Max Factor International» — косметика для профессионапов, или хотя бы тех, кому посчастливилось жить в слывущих благополучнЕ>гми странах и городах: «L & М» — свидание с Америкой (реклама сигарет); Откройте для себя истинно американский шоколад
«Hersbey'sf»; Джинсы «Jordacbe» — в них вырост вся Америка.
Наконец, поведение человека определяется не только эмоциями, желанием быть, как все, стремлением к самоутверждению, но и представлениями о мщх; — к ар тин о и, или мод ел ь ю м up а. Она включает в себя образ действительности, т. е. представления о том, из чего устроен мир и как он развивается (например, объясняется ли мировое развитие замыслом или цепью случайностей), систему ценностей (к числу ценностей относятся, например, свобода, мир, безопасность, права человека, национальные интересы, соборность, жизненное пространство, торжество ислама, справедливость, мировое господство и т. д.) и рецепты деятельности (например, «Красота спасёт мир» или «России нужен кнут»). С] помощью языковых средств все компоненты модели мира могут изменяться таким образом, что слушающий (если только он специально не подготовлен к «языковой борьбе» или не настроен \\-& неё) не будет осознавать, что он яаняется объектом речевого воздействия. Как же конкретно это делается?

Помните, как размышлял главный герой повести Андрея Сергеевича Некрасова «Приключения капитана Врунгеля» капитан Христофор Бони-фатьевич Врунгель, выбирая имя для яхты, на которой он собирался отправиться в кругосветное путешествие? «Назовите судно „Геркулес"или „Богатырь"— и перед ним льды расступятся сами, а попробуйте назовите судно „Корыто", оно и плавать будет, как корыто, и непременно перевернётся где-ниб\>дь при самой тихой погоде».
Люди всегда осознавали силу слова. Отсюда и раздумья над выбором имени, и высокие гонорары работников рекламы и психотерапевтов, и многочисленные гимны моптцеству слова — от библейского <В начале было Слово» до строк поэтов Николая Гумилёва: «Солнце останавливали счовом,/Словам разрушали города» и Владимира Маяковского: «Слово — полководец человечьей силы».
Что это такое — «сила слова» и «власть язы-ка»? Как они влияют на жизнь человека? Можно ли этому влиянию противостоять, и если можно, то как?
Человек живёт во внешнем мире — в семье, на работе, в школе, на улице, в городе или селе, в государстве, на планете Земля, во Вселенной. Важная часть этого мира — люди и взаимодействие с ними. Способность заставлять других действовать в соответствии со своими желаниями и есгь власть. Средств добиться этого существует немало, но нас будет интересовать одно из них слово.
Вы попросили о чём-либо своего собеседника и надеетесь, что тот просьбу выполнит. Или предупредили его, например, о гололёде на улице, полагая, что он будет осторожен. Договорились с ним о чём-то, обменялись обещаниями и теперь рассчитываете на дальнейшие согласованные действия. Практически любая фраза произносится с целью повлиять на действия собеседника. И даже обычное сообщение накладывает на слушающего некоторое обязательство: знать то, что ему сообщили; говорящему же это даёт основание действовать, исходя из этого знания.
Есть старая сказка про принца, который с самого рождения не разговаривал, и безутешные родители были уверены-, наследник престола — глухонемой. Когда ему было 14 лет, он вдруг заявил за обедом, что суп пересолен «Почему же ты раньше молчал?» — спросили его. «Всё было в порядке», — ответил принц. Сказка эта, конечно же, «ложь», но «намёк» в ней важный. Принцу не нужно было проявлять свою власть над придворными, и поэтому он молчал. Заговорил он, когда потребовалось власть применить. Что же, выходит, всякое общение между людьми — это осуществление ими власти друг над другом? Попробуем разобраться.

Один пятилетий мальчик, сын продавщицы из магазина «Одежда», как-то сказал: <Я всех люблю одинаково, а мамочку на один номер больше». А другой, у которого отец был писателем и постоянно обсуждал в семье издательские дела, попросил: «Папа, скажи редактору этой карусели — нельзя ли мне, наконец, покататься!*. Это примеры из книги Корнея Ивановича Чуковского «От двух до пяти» показывают, что профессия родителей и связанная с этой профессией терминология влияет на речь детей. Среда, в которой живёт человек, всегда воздействует на его речевые навыки. Особенно податливы к такому влиянию дети. Однако взрослые тоже усваивают, часто неосознанно, языковые особенности окружающих — членов семьи, друзей, сослуживцев.
Воздействие социальной среды на язык и речевое поведение людей изучает социо-л и и г в и с т и к а — особое направление в языкознании, которое возникло и сформировалось в самостоятельную научную дисциплину в XX столетии. «Чистая» лингвистика изучает языковой знак сам по себе: его звуковую и письменную форму, значение, сочетаемость с другими знаками. Социолингвистику интересует то, как используют языковой знак люди: как влияют на это их возраст, пол, социальное положение, образование и общий культурный уровень.
Вот слово добыча. Описывая его с точки зрения «чистой» лингвистики, надо указать следующее: существительное женского рода, 1-го склонения, в форме множественного числа не употребляется, трёхсложное, с ударением на втором слоге, обозначает действие по глаголу добывать (добыча угля) или результат действия (Охотник вернулся с богатой добычей). Социолингвист отметит ещё одно свойство этого слова.- в языке горняков оно имеет ударение на первом слоге — добыча; возможно здесь и употребление слова во множественном числе (несколько добыч). Такие профессионально обусловленные отклонения от привычных форм слова — предмет' изучения социолингвистики. Люди одной профессии или одного круга общения нередко вырабатывают свой жаргон. В старину, например, был известен жаргон офеней (бродячих торговцев). В наше время в своеобразный жаргон превратился язык программистов. Социолингвистика изучает групповые языки, речевое поведение человека как члена определённой группы.
Социолингвистика изучает также социальные условия, влияющие на выбор формы личного обращения. В каждом языке есть различные формы обращения к собеседнику. В русском языке две основные формы — на «ты» и на «вы». К незнакомому, взрослому или старшему по возрасту надо обращаться на <<вы», а обращение на «ты» — знак более близких, сердечных отношений, как в известном стихотворении А С. Пушкина:
Пустое вы сердечным ты Она, обмолвясъ заменила, И все счастливые мечты В душе влюблённой возбудила. Пред ней задумчиво стою, Свести очей с неё нет силы; И говорю ей: как вы милы! И мыслю: как тебя люблю!
Русский речевой этикет — лишь один, причём довольно простой пример из этой области. В других языках, например в японском и корейском, правила вежливого обращения к собеседнику гораздо более сложные.
В разных ситуациях общения необходимо использовать разные языковые средсгва. Это хорошо понимали задолго до возникновения социолингвистики. Например, Пушкин писал «В [светском] обществе вы локтаи задели соседа вашего, вы извиняетесь — очень хорошо. Но гуляя в толпе под качелями, толкнули лавочника — вы не скажете ему: millepardones! Вы зовёте извозчика — и говорите ему: пошёл в Колсхмну, а не — сделайте одолжение, потрудитесь свезти в Коломну». Этот пример показывает, как меняется речь человека в разных ситуациях общения Собеседники могут общаться либо на равных, либо один из них чувствует своё превосходство (или зависимость). Общаясь друг с другом, человек как бы исполняет разные роли: отца, мужа, сына, начальника, подчинённого, сослуживца, пассажира и кондуктора, продавца и покупателя и т д Роль влияет на характер речи- с отцом вы говорите не так, как со сверстником, а с продавцом магазина — не так, как с учителем. Представление о том, в каких ситуациях, при исполнении каких ролей каким языком надо говорить, формируется по мере того, как человек из ребёнка превращается во взрослого. Этот процесс называется языковой со ци ал и з ацие й, т. е. языковым «вхождением» в данное общество, его тоже изучает социолингвистика.
В некоторых обществах (государствах, странах, отдельных территориях) используется не один язык, а два или несколько. Обычно один из них — государственный и в этом смысле общеобязательный. Чтобы нормально жить в обществе, разговаривать с другими людьми, продвигаться по социальной лестнице, необходимо знать государственный язык, даже если он не родной. Процесс языковой социализации в этом случае усложняется: ребёнок должен усвоить не один, а два или несколько языков и понять, когда и какой использовать. Вопросы сосуществования разных языков в одном обществе — тоже компетенция социолингвистики.
Социолингвисты ставят перед собой и ещё одну задачу: регулировать развитие и функционирование языка (или языков), не полагаясь целиком на самопроизвольное течение языковой жизни При этом надо учитывать, что одни люди легко принимают разные новшества, другие, напротив, отстаивают традиционность; некоторым нравится строгость иностранных научных терминов, а другие выступают за самобытность Изучая различия в оценках, можно выделять социально более и менее престижные формы речи, а это немаловажно для развития языковой нормы. Направление социолингвистики, которое занимается этими вопросами, носит название языковой  политики.
Современная социолингвистика бурно развивается в самых разных направлениях. Она тесно связана с такими научными дисциплинами, как психолингвистика (наука об индивидуальных особенностях усвоения языка и владения им), социология, социальная психология, этнография и др.

К началу XX в. стало ясно, что первобытные люди, не имевшие языка, не могли мыслить и рассуждать так же, как люди Нового времени, а значит, язык должен был возникнуть бессознательно. Напрашивается доступная наблюдению аналогия — становление речи у ребёнка. Процесс этот не внезапный, а постепенный; развитие речи у ребёнка проходит ряд этапов. Почему тогда не предположить, что первобытные люди формировали язык примерно так же, как это делают дети?
Одну из подобных концепций предложили в 40-х гг. XX в. выдающийся российский лингвист Николай Феофанович Яковлев и специалист по первобытному обществу Владимир Капитонович Никольский. Они исходили из того, что речь первобытного человека, как и речь совсем маленького ребёнка, не могла начинаться с отдельных звуков: «Человеческая речь даже в самом первобытном виде должна была состоять из целых мыслей и соответственно из целых предложений». Здесь прямая аналогия с ребёнком, который первоначально говорит целыми «словами-предложениями». В эту историческую эпоху, согласно Яковлеву и Никольском), ещё не выделялись гласные и согласные звуки, а существовали лишь «выкрики-слоги». Их пережитками учёные считали «слоги-предложения» вроде русских да, нет, на, ну, эй, которые членораздельны лишь потому, что составляющие их звуки встречаются и в других словах. Есть в современном языке и чистые «слоги-предложения» вроде того, которое используется при общении человека с лошадью и условно записывается как Тпру-у-у!
По мнению Н. Ф. Яковлева и В. К. Никольского, «в языке нашего первобытного предка ещё не было слов», как нет их первоначально у ребёнка. Затем люди «научились выражать свои мысли несколькими словами-предложениями, развивающими и дополняющими одну и ту же мысль, а потом и сочетание мыслей». Появление «слова-понятия» авторы концепции связывали с переходом человечества от собирательства к охоте. И то время «слова-понятия» оставались ещё внутри себя нераздельными, состояли лишь из одного звука и но своему значению были по сравнению с нашими словами ещё весьма неразвитыми, расплывчатыми, смутными. Они могли обозначать как предметы, так и действия, равняться по своему употреблению как нашим именам, так и глаголам». Но слова уже не всегда равны предложениям, предложения могут состоять из нескольких слов. Н. Ф. Яковлев и В. К. Никольский, как и В. фон Гумбольдт, считали, что ближе всего к такому строю сгоят языки, подобные китайскому или вьетнамскому. В них слова объединяются в предложения простым соположением, без морфологических показателей, а границы между частями речи часто неопределённы. Ребёнок действительно проходит в развитии речи этап, когда высказывания образуются только соположением слов, которые ещё не делятся на основу и окончание. Лишь постепенно дети овладевают морфологией своего языка. По мнению Яковлева и Никольского, аналогичным образом шло становление морфологического строя в древнейших языках.
Эти идеи Н. Ф. Яковлева и В. К. Никольского очень интересны. Но то, что человечество должно проходить в языковом развитии те же этапы, что и каждый отдельный человек, — лишь гипотеза. Слишком велики и различия. Ребёнок рождается с уже развитыми органами речи, тогда как у людей, только начинавших говорить, они не могли быть такими. Н. Ф. Яковлев и В. К. Никольский исходили из того, что у человекообразных обезьян был примерно такой же речевой аппарат, что у человека; однако это не так. У ребёнка в мозгу, по-видимому, уже заложена некоторая программа, позволяющая ему освоить язык (идея знаменитого американского лингвиста Ноама Хомского), но у людей, лишь начинавших вырабатывать язык, её просто не могло быть. Во всяком случае, аналогия, как известно, не доказательство.
Итак, все существующие концепции происхождения языка могут быть более или менее развёрнутыми, более или менее правдоподобными. Но вес они не более чем гипотезы, которые нельзя доказать, хотя по большей части нельзя и опровергнуть. Проблема происхождения языка стоит уже не одно тысячелетие, но и в XX в. из-за отсутствия фактов её не удалось решить. Может быть, что-то удастся сделать в XXI столетии.

Первые сомнения в божественном происхождении языка (как и в божесгвенном устройстве мира вообще) появились в античном мире. Древнегреческие и древнеримские мыслители (Демокрит, Эпикур, Лукреций и др.) пришли к выводу, что язык создали сами люди без участия богов. Тогда же и были высказаны многие концепции происхождения языка. Распространение христианства вновь привело к победе представлений о божественном происхождении языка, но в XVII—XVIII вв. они стали подвергаться сомнению, а античные концепции начали возрождаться. Появление в европейских странах научной картины мира и исторического подхода к изучению человеческого общества привели к тому, что мыслители XVII и особенно XVIII вв. начали искать новые объяснения появления языка. Любопытно, что такие идеи возникли раньше теории Чарлза Дарвина о происхождении человека от обезьяны. Человек ещё считался Божьим творением, но творение языка уже рассматривалось как дело человеческое. К XVIII в. окончательно стало ясно, что языки меняются, что не все языки мира существуют изначально, что одни языки произошли от других Естественно было сделать ещё один шаг и предположить, что каждый язык когда-то появился впервые.
Однако представления о прошлом человечества и в античности, и в Новое время были ещё слишком упрощёнными. Казалось, что, несмотря на все исторические изменения, сущность человека постоянна; она может искажаться, но не может стать другой В XVIII в. ещё думали, что достаточно осознать законы разума, и всё прояснится. Реально же под «неизменной» сущностью скрывались привычки и предрассудки человека той или иной конкретной исторической эпохи.
И в античности, и в Новое время мыслители как бы ставили себя на место первобытного человека и думали, что бы они делали, если бы не умели говорить и хотели создать язык. В XVIII в. концепции такого рода стали предметом горячих споров и дискуссий. За последние два века их круг почти не расширился.
Самыми популярными были три концепции. Первая из них — звукоподражательная. Язык возник из подражания звукам природы: не имея вначале собственного языка, люди имитировали грохот грома, журчание ручья, шум ветра и дождя и, разумеется, голоса различных животных. Аргументом в пользу этой идеи считается наличие едва ли не в любом языке звукоподражательной лексики вроде русских щщчмш, хрюкать, гавкать и т. д. Однако звукоподражательная теория вызвала сомнения уже в античности. Философ V в. до н. э. Горгий говорил, что звук не может передать что-либо ему неоднородное, например цвет У Платона сказано, что назвать петуха и прокукарекать — это не одно и то же. Как из звукоподражаний можно получить другую, большую часть слов, неясно. А слов типа кукушка в любом языке не так уж много. К тому же, по-видимому, это не древнейшие, а сравнительно новые слова
Другая концепция получила название концепции «общественною договора». Одним из первых ее выдвинул греческий ученый I в. до н э Диодор Сицилийский. Римский учёный I в. н. э Витрувий в своем знаменитом трактате «Десять кни! об архитектуре* писал, что язык появился тогда, когда люди собрались возле порожденного молнией огня «Так как на этом сборище людей раздавались различные, производимые дыханием голоса, то под воздействием ежедневного навыка люди установили слова, какие пришлось, и затем, обозначив часто употребляемые вещи, начали, как это получилось самопроизвольно, говорить и так создали между собой речь».
В XVIII в. аналогичные идеи выдвинул знаменитый французский философ Жан Жак Руссо, которому принадлежит и само выражение «общественный доювор» Поддержал эту концепцию к том же XVIII в. основатель политической экономии англичанин Адам Смит. Руссо и Смит считали, что первобьп ные люди когда-то договорились между собой о том, как пользоваться языком Язык был изобретен сознательно, а затем люди объединили свои усилия, и сложились единые правила пользования им
Авторы таких идей ориентировались прежде всего на то, как в современную им эпоху решался вопрос о норме языка. Учёные и целые учреждения вроде Французской академии тогда спорили и договаривались о том, что включагь в норму «правильною» литературного языка, а что нет; находили компромиссы. Тогда предпринимались и первые попытки создать от начала и до конца целый язык, который moi бы стать международным (позже так появился язык эсперанто). Однако ясно, что всё это возможно, лишь если человек уже владеет каким-то языком. Концепция «общественного договора» ставила человека, уже обладающего достаточно высокой культурой, на место человека, который языка не имел.
Третья концепция, столь же умозрительная, но, пожалуй, наименее фантастическая, состоит в том, что человеческий язык произошёл не от звуков, воспринимаемых извне, а от звуков, произносимых самими людьми Любой человек может производить бессознательные и нечленораздельные выкрики, выражающие те или иные эмоции Некоторые элементы языка вроде междометий похожи на нечто промежуточное между такими выкриками и речью. Эта концепция тоже зародилась в античности Итак, по происхождению звуки речи аналогичны звукам, издаваемым животными; только человеческая речь сложнее
Позже эту концепцию развили английский философ конца XVII в. Джон Локк и французский учёный XVIII в Этьенн Бонно де Кондиль-як. По их мнению, люди вначале издавали лишь бессознательные звуки, а затем постепенно научились контролировать их произнесение Параллельно с контролем над языком развивался и контроль над умственными операциями. Большое место отводилось языку жесгов. Считалось, что первобытные люди лишь дополняли звуками жестикуляцию, а затем постепенно перешли на звуковую речь Идеи Дж. Локка и Э. де Кондильяка были важнейшим шагом вперёд по сравнению с концепцией «общественного договора»: формирование языка теперь связывалось с развитием человеческого мышления. Становление языка рассматривалось не как единовременный акт, а как исторический процесс, занимавший длительное время и имевший этапы. Тем самым эта концепция была в наибольшей степени противопоставлена традиционной библейской. Однако и новая точка зрения не подтверждалась никакими фактами. Ничего конкретного о ранних этапах становления человеческого языка и мышления всё равно не было известно.
В XVIII и в первой половине XIX в. был предложен новый критерий, казавшийся объективным: среди человеческих языков есть более развитые и более «примитивные», стоящие ближе к первобытному языку. В качестве критерия развитости выдвигалась степень морфологической сложности. Считалось, что чем язык в этом отношении проще, тем он примитивнее. Эти идеи развивал Вильгельм фон Гумбольдт. Античная эпоха тогда ещё считалась временем мудрости человечества, и сложность греческой и латинской морфологии этому, казалось бы, соответствовала. Но одним из самых «примитивных» языков по этой теории оказывался китайский, язык развитой культуры, тогда как многие языки «отсталых» народов имеют гораздо более сложную морфологию.
Со второй половины XIX в. наступило всеобщее разочарование в попытках решить проблему происхождения языка. Стало ясно, что степень морфологической сложности языка не позволяет говорить о том, насколько этот язык близок к «первобытному». А никаких других доказательств какой-либо из существовавших гипотез не было. И тогда Французская академия объявила, что больше не рассматривает работы по происхождению языка; это решение сохраняет силу по сей день. В XX в. лингвисты почти перестали заниматься этой проблемой; несколько больше она привлекает психологов и историков первобытного мира.