Рубрика 'Как устроен язык'

Среди значений (т. е. у обозначаемого) тоже есть замены, чередования: одни — позиционные, другие — непозиционные.
Иногда грамматические морфемы имеют капризные, непредсказуемые значения. Например, частица -ся у возвратных глаголов. У одной группы глаголов с частицей -ся есть такой оттенок значения действие взаимно Каждый его участник одновременно субъект и объект действия: целоваться, шептаться, объясняться, обниматься, ссориться... У другой группы эта же частица показывает действие как свойство предмета: кусаться, колоться, жечься, рваться: собака кусается, крапива жжётся, дрова хорошо колются, эта ткань легко рвёт* ся... А ещё есть страдательные глаголы с такой частицей, работа выполняется мастерами, полы у нас моются особой машиной... Всех значений много, и у разных глаголов они различны. Надо знать, как каждый глагол поступает со своей частицей -ся, каких значений требует от неё. Конечно, важен и контекст, но он не определяет полностью значение частицы: оно капризно и уникально для каждого глагола. Иностранцам, изучающим русский язык, приходится запоминать смысловые особенности каждого глагола на -ся в отдельности. И так же мы поступали в детстве.
Однако существуют и такие грамматические формы, у которых выбор значения сгрого обусловлен. По позиции, в которой находится морфема, можно уверенно определить её значение и, таким образом, значение всей грамматической формы Пример — падежи существительного. Вот творительный падеж Формы этого падежа могут обозначать: время (приехал прошлой зимой), место (бежали лесом), орудие (рубил топором), производителей действия (пол натирается полотёрами), сравнение (летит птицей), предмет, необходимый для осуществления действия (увлекается спортом), именную часть сказуемого (был учителем). Значений много (здесь ещё не все перечислены), но запоминать, какое когда употребляется, нет необходимости. И помнить, какому существительному эти значения свойственны, тоже не нужно Надо знать (и это мы тоже усваиваем в детстве) позиционные условия употребления этих значений.
Если основа существительного обозначает промежуток времени (лет-о, зима,утр-о), а само оно относится к глаголу, то форма творительного падежа называет время действия: приехал утром, зимой болел.
Если основа существительного обозначает пространство, форма творительного падежа тоже указывает на какое-то пространство. Правда, этого недостаточно, нужен ещё глагол со значением движения-перемещения. Не говорят: мы сидели лесом, мы отдыхали опушкой, мы катались морем. Мы двигались лесом, самолёт летел морем — так можно. Позиционные условия здесь сложные: нужны основа существительного и глагол с определёнными значениями.
Если существительное обозначает своей основой конкретный предмег, вещь, а глагол — физическое действие, то окончание существительного имеет значение орудия: рубить топором, пилить пилой, мерить метром, конопатить ватой, прошивать нитью... А такие сочетания, как пилить стрекозой, водой, ватой? Они непонятны, но только лексически. Трудно представить, чтобы пилили с помощью таких неподходящих средств. Но грамматическое значение абсолютно ясно: утверждается, что стрекоза была использована для пилки (чего?). Нелепо, но нелепость не грамматическая. Сами позиционные условия заставляют понимать здесь форму творительного падежа совершенно недвусмысленно.
А если сказано Он пылит нас своими наставлениями; Она пилит меня постоянным ворчанием? Существительное не обозначает предмет. Поэтому и глагол пилить обозначает нефизическое действие. «Нефизические» содержания глагола и существительного соответствуют друг другу и обеспечивают позиционную связь. Эта связь требует, чтобы переносное значение существительного опиралось здесь на переносное значение глагола.
Сравнительное значение у формы творительного падежа возникает в том случае, когда дополнение не имеет общих с подлежащим существенных признаков. Нельзя сказать: ястреб парил птицей (или соколом, или вороном). Неверно: рысь ощерилась зверем, кошка ласкалась к ней домашним животным. Верно вот так газик мчался по дороге птицей, Семён Се-мёныч ощерился зверем...
Есть падежные формы с простой позиционной обусловленностью (например, форма дательного падежа), есть — с очень сложной (сложнейшая — форма родительного падежа). Но если мы знаем слово, то понимаем его падежные формы без словаря. Ведь зная слово крокодил, человек не полезет смотреть в словарь, что значит крокодилом... Потому что падежные изменения слова со всеми их смысловыми оттенками обусловлены, «объяснены» контекстом — позицией, в которой дана падежная форма.

Знаки бывают разными. Они по-разному создаются, по-разному устроены, у них могут быть непохожи форма и содержание, тип ситуации, в которой они используются, и многое другое. На основании всего этого знаки можно обьединять в различные группы, т. е, классифицировать.
Зна,ки могут быть простыми и сложными взависи-мости от того, можно или нельзя выделить в них более простые элементы, также являющиеся знаками. Сложные знаки членятся на простые, а простые уже нечленимы. В языке это звуки, точнее фонемы.
Среди неязыковых знаков тоже бывают простые и сложные. Например, у светофора три света: красный, жёлтый и зелёный. Это знаки. Их формой является цвет, и каждому цвету соответствует своё значение. Красный запрещает идти или ехать. Очевидно, что этот знак невозможно расчленить на простые знаки. Поэтому он простой. Пример сложных знаков — погоны военных. Они состоят из простых знаков — звёздочек и полосок.
Возможна и другая классификация знаков — по их употреблению. Одни знаки могут использоваться сами по себе. Их называют самостоятельными, или своболными. Другие, несамостоятельные, или связанные, знаки отдельно не употребляются, они всегда появляются вместе с какими-то другими знаками. Самостоятельные знаки — это слова, словосочетания и предложения, а среди неязыковых знаков — это погоны, дорожные знаки, деньги и многое другое. К несамостоятельным знакам в языке относятся, например, служебные слова, приставки, суффиксы. Несамостоятельными знаками являются и цифры на денежной купюре. Они передают определённый смысл; количество товара, который можно купить на эти деньги. Но без самой купюры цифры в этом значении не употребляются.

В 1929 г. начала работать новая Орфографическая комиссия. Многие лингвисты тогда были настроены решительно: они хотели последовательно использовать в русской орфографии фонемный принцип, по возможности отказавшись err всех отступлений от пего Так, например, предлагалось писать в окончаниях родительного падежа мужского и среднего родов прилагательных и местоимений -ово, -ево (глухово, то-щево), поскольку в сильной позиции (перед гласной) выступает именно фонема <в>; после шипящих писать ь только для обозначения звука [j] после согласных перед гласной (мышью, но мыш), гак как для шипящих не важно противопоставление по твёрдости/мягкости, под ударением после шипящих и ц писать о, а без ударения е (о чом, ни к чему), отказаться от написания ъ после шипящих в неопределённой форме глаголов и др. Однако проект, подготовленный комиссией к 1930 г., не был одобрен.
С 1934 г. в Москве и Ленинграде началась новая, более скромная работа: на реформу орфографии уже никто не замахивался, учёные хотели лишь упорядочить её. Снова зазвучали предложения укрепить традиционный принцип орфографии. Но гораздо больше было сторонников фонемного принципа орфографии. Орфографический свод появился только в 1956 г. («Правила русской орфографии и пунктуации»), а споры продолжались и в 60-х гг.
В орфофафическом своде 1956 г., например, был указан список слов, в которых в корне после ц полагалось писать ы (цыган, цыкать, цыплёнок, на цыпочках, цыц). Таким образом была закреплена норма, когда в окончаниях пишется ы, а в корнях и (за исключением нескольких слов) Казалось очевидным, что эту непоследовательность можно преодолеть. Во время дискуссии 60-х гг. лингвисты высказали предложение писать после ц всегда и. Спор шёл в основном вокруг огурцов. Существительные мужского рода на -ц имеют в родительном падеже окончание -ов. Если писать огурци, рассуждали противники такого новшества, то появится новое соотношение окончаний -и/-ов вместо привычного -ы/-ов (столы/столов). Обычно окончание -и соотносится с окончанием -ей (ножи/ножей) Следовательно, нужно принять и новое окончание множественного числа — огурцей. Сторонников новой орфограммы это нисколько не смущало. Они указывали, что существуют пары пироги/пирогов (форм от существительных на -г, -к, -х) Гораздо труднее было опровергать эмоциональную реакцию: один взволнованный читатель, следивший за ходом дискуссии на страницах прессы, поклялся, что если огурцы превратятся в огурци, то он в рот не возьмёт таких огурцей!
Другой спор развернулся вокруг слова заяц, которое отличается уникальным написанием Специалисты предложили унифицировать его по модели молодец, холодец. Ведь в слове заяц представлен тот же суффикс с беглым [е], появляющимся под ударением и исчезающим в косвенных падежах (сравните: молодец/молодца, молодцу и заяц/зайца, зайцу), но гласный в этом слове стоит в безударной, слабой позиции. Однако, как оказалось, знакомый заяц устраивал всех гораздо больше, чем неведомый, страшноватый, хотя и логичный заец.
В 1962 г. при Институте русского языка АН СССР была организована постоянно действующая Орфографическая комиссия для подготовки нового свода орфографических правил. Споры 60-х гг. показали, что любая попытка изменить привычные нормы вызывает сопротивление большинства грамотных людей. Страх перед тем, что придётся переучиваться, обычно бывает сильнее сознания необходимости и важности реформы. Поэтому' открытые дискуссии об орфографии, в которых принимают участие все желающие, обычно ни к чему не приводят. Вопрос должны сначала тщательно обсудить специалисты, а чтобы провести реформу, нужны веские доказательства её необходимости и волевое решение.
Никто не может оставаться равнодушным к системе письма, с которой сталкивается ежедневно. Её достоинства обычно воспринимают как нечто само собой разумеющееся, зато на недостатки часто сетуют. Русскую орфографию можно сделать значительно более логичной: сократить число букв и провести более последовательно фонемный принцип письма. Например, шагом вперёд была бы отмена ь после шипящих, ведь <ж> и <ш> всегда твёрдые, а <ч> и <щ> всегда мягкие. Роль ь в передаче грамматических значений также сомнительна — мы узнаём, что слово тишь женского рода не потому, что оно пишется с ь, а, наоборот, оно пишется с мягким знаком согласно правил)'.- в словах женского рода на шипящий пиши ь. Несмотря на все эти нелогичности, оценивая русскую орфографию, которая пережила множество превратностей, хулу и хвалу, произвол и волю, хочется воскликнуть вслед за М. R. Пановым, автором замечательной книги о русской орфографии: «И всё-таки она хорошая!».

Ледники медленно стекают с гор. Камень, вмёрзший в лёд, за год продвигается, влекомый ледником, на несколько метров.
Так же медленно движется и язык. Если спросить пожилого человека, изменился ли современный язык по сравнению с языком его юности, он скорее всего ответит: «Конечно! Сколько новых слов появилось, многих и не знаешь, и разные новые обороты речи... А кроме того, то и дело слышишь некультурную речь...». Но ведь имеются в виду лишь поверхностные и недолговечные новшества (новые словечки во множестве появляются и быстро умирают), а не глубины языка. Никто не скажет: «За последние десятилетия появились новые падежи, а старые изменили своё грамматическое значение». Никто не найдёт серьёзных изменений в спряжении глаголов, никто не заявит, что произношение претерпело большие изменения... Чего нет — того нет. Речь очень изменчива и часто подвержена моде, но язык как целостная система обладает огромной устойчивостью.
Сохранилась звукозапись речи Льва Толстого. Если мы её прослушаем, то скажем: это говорит наш современник. Некоторые отличия в произношении и в словоупотреблении — очень редкие — были бы заметны только языковедам.
Однако язык изменяется. Но поскольку никому в течение своей жизни не приходилось быть свидетелем резких изменений в языке, обычно люди не замечают его движения — как они не замечают движения ледника.
Если спросить ученика-отличника, где корень в слове председатель, он почти наверняка сразу же, не думая, ответит: Сед/ Как в глаголе сел, сидеть. Ответ неверный. Да, были времена, когда существовал живой оборот председатъ перед кем-то (перед собранием, за столом заседания). Тогда в слове председатель была приставка пред-. Председатель означало "сидеть пред', и это было правом председателя. Слово председатель было соотнесено с председать, а это слово —- с сидеть. Ещё во времена поэта Евгения Баратынского (начало XIX в.) слово председать было живым. Но цепь отношений председатель — предсе-датъ — сидеть распалась. Председатель перестало соотноситься с председать и сидеть У суффикса -телъ есть значение 'название лица или предмета по действию, которые они совершают'. Нет связи с глаголом —• нет и этого значения Нет этого значения — нет и суффикса Не входит в эту цепочку отношений глагол сидеть — нег и приставки пред-. Получился новый корень -председатель-. Нечленимый, целостный
Слово беспечный 'беззаботный', 'легкомысленный' происходит от существительного пе-ча 'забота' то, что «нечет», заботит человека. Беспечный — тот, у кого нет «печи», кого никто и ничто не допекает По происхождению состав слова таков бес-печ-н-ый Слово печа исчезло из языка Если нет корня -печ-, то нет и приставки бес-, и суффикса -м-. Современный состав слова беспечн-ый. оно неироизводно
Ловкий первоначально обозначало 'такой, который умеет ловить' (ловкий зверь, например) и было связано с глаголом ловить (сравните с прилагательными плавкий, ковкий — металл) Связь со словом ловить была утрачена, поэтому современное слово ловкий имеет корень не
?ЛОв; а -ЛОвК. Разные отношения — разные единицы. Был один корень — стал другой. Никакого шума при этом не было, поэтому никто и не обратил внимания. Именно так, незаметно, проникают обычно изменения в язык.
Есть наречия дома (занимаюсь дома) и домой, (вчера) вечером, (поздно) зимой, (насыпал стакан) с верхом, (ездил) верхом... Все они в прошлом — имена, они — «дети» существительных. Но в современном  языке это наречия. Изменились их отношения к другим единицам языка и в сочетаниях (синтагматически), и при чередованиях (парадигматически) они превратились из одних грамматических единиц в другие.
Отношения между единицами языка меняются не только в тех случаях, когда единица в ходе истории исчезает (как исчезло, например, слово председатъ). Они меняются и тогда, когда появляются новые единицы. Откуда появляются? Создаются из материала самого языка. Новые для литературного языка слова десятками заимствуются из народных диалектов. Одни усваиваются литературным языком, другие не уживаются в нём. Много слов русский язык взял из других языков, обогащаясь при соприкосновении с иными культурами. И всё это меняет взаимоотношения между единицами языка.
Эти примеры показывают, что понять каждую единицу языка можно только в том случае, если она берётся в соотношении, в сравнении с другими единицами, которые одновременно с ней существуют в языке и входят в одну систему.
Синхрония (от греч. «synchronos» — «одновременный») — это изучение отношений, которые существуют между языковыми единицами всех уровней в любую выбранную исследователем эпоху.
Диахрония (от греч. «dia» — «через», «сквозь» и «chronos» — «время») — это изучение языковых единиц в их истории, в смене разных периодов и эпох.

Впервые чётко разграничил язык и речь швейцарский лингвист Фердинанд де Соссюр, один из создателей лингвистики XX в. С тех пор необходимость различать язык и речь стала у филологов общепринятой.
Суть этого различия можно показать с помощью такого сравнения. Работает конвейер, на нём собирают, например, фотоаппараты. Кто-то посмотрел и говорит: «Они собирают один аппарат». А другой ему в ответ: «Нет, они собирают тысячу аппаратов в день». На самом деле правы оба. Собирают действительно один аппарат, т. е. выпускают одну модель, работают всё время по одним и тем же чертежам, воплощая один и тот же технический замысел. И вместе с тем выпускают много аппаратов: вещей-то много, воплощений этой модели изготовляется по тысяче в день.
Итак, с одной стороны, различаются: модель, умозрительный образец, одна и та же возможность выбора и реализации конструкции, когда речь идет об одном объекте. И с другой — конкретные воплощения этой модели, производство отдельных вещей, когда речь идёт об их множестве.
Сходным образом соотносятся язык и речь. Количество возможных высказываний неисчислимо. Как же людям удаётся понимать друг друга? Сегодня в лесу мне встретился олень, — сказал один. А другой его понял! Почему? Потому что оба они знают слова: сегодня,лес, встретился, олень, я. Слово я у них изменяется одинаково, по той же парадигме: я, меня, мне и т. д. Слово лес можег быть с предлогом: в лесу — так же, как и многие другие слова: в поле, в городе, в огороде; это модель, известная всем говорящим по-русски, — «предлог в + форма предложного падежа, обозначающая место». Обоим известна и модель двусоставного предложения.
А собеседник ответил: // мне в лесу сегодня встретился олень/ (Тоже, значит, повезло.) Одно предложение в этом диалоге или два? Два. Второй не повторил предложение первого, как эхо, как повторяется звукозапись при повторном пуске магнитофона. Каждый создал своё предложение, выбрав для него слова и грамматически возможные конструкции. Он мог бы сказать: Да ведь и мне встретился олень! или,- Иду, а олень на меня прямо так и вышел... или: В лесу я — глядь! — олень-то около меня, или предпочесть им десятки других выражений с почти таким же смыслом. Но модель, избранная ими, найденные ими слова — одни и те же. Поэтому можно сказать, что оба повторили одно предложение. Получается похоже на конвейер: объект один, и в то же время их множество.
С одной стороны, механизм, создающий речь, объединяет всех говорящих. Все по общим законам образуют синтагмы и парадигмы. Все следуют — пусть с некоторыми вариантами — одним нормам языка: олень вышел, а не олень вышли и никак не олень вышедши. Можно сказать, что у собеседников, понимающих друг друга, общие «чертежи» я зык а. С другой стороны, речевая «продукция», т. е. собственно речь, у каждого своя.
Если всё так просто и похоже на koi шейер, то почему в технике не-i сложных проблем, серьёзных конфликтов между инженерной идеей (замыслом) и конкретной работой машины, а между «машинным» языком и речью они бывают? В чём причина?
Технике творчество нужно для инженерного замысла, для поисков его наилучшего воплощения. А раз конвейер построен и работает, то от работников не требуется выпускать каждый фотоаппарат в результате творческих поисков. Просто нужно точно выполнять инструкции, строго следовать стандарту. Если про работника скажут: «Иван Сергеевич на конвейере настоящий виртуоз: для каждого аппарата придумывает что-нибудь новое», — то вряд ли это похвала. При общении, напротив, творческими являются и язык, и речь.
Язык — результат многовекового творчества народа. Он — воплощение народной активности. Язык — творец во всех своих строгих законах, нормах, требованиях. Это проявляется в том, что в каждую эпоху язык бережёт себя как народную драгоценность. Возникают уродства, искажения — и исчезают, не принятые языком.
Известно немало случаев, когда верховные правители пытались помыкать языком и навязывать ему свои прихоти. Так, Павел I запретил употреблять слово стража. Он требовал, чтобы говорили караул. Но в итоге сохранились оба слова: и караул, и стража. Язык решил, что они нужны.
Творческая суть языка проявляется не только в том, что он отсеивает всё чуждое ему. Он ещё и принимает, «усыновляет» всё ценное, что появляется в речи.
Речь тоже творчество. Речь — использование языка в конкретных ситуациях. Это не сборка механизма на конвейере по одной и той же инструкции. Пусть кто-то несколько дней подряд входит в свой дом с возгласом: Ну и ветер сегодня!Рвёт!'Поставил ли он свою реплику на конвейер? Выполняет ли неизменно-обязательную, стандартную инструкцию? Нет, у него каждый раз есть выбор, есть возможность сказать по-другому. И если он говорит одинаково — в этом его выбор.
Идёте, например, вы по улице, впереди вас — женщина. Вдруг она что-то уронила. Догнать её вы не успеете, она вот-вот свернёт за угол. И вы кричите, чтобы привлечь её внимание: ведь уронила.. Что вы закричите? Гражданка! Госпожа! Дама! (вряд ли). Сударыня! Женщина! Девушка! Дочка! Мамаша! Тётенька! Бабуся! Бабуля! (в соответствии с возрастом женщины и с вашим возрастом и привычками). Марь Николавна! (если это знакомая). Лисий воротник! Синий плащ! Всего не перечислишь; наконец, можно просто рявкнуть в пространство: Э-э-э-э-эй! Вам предстоит выбрать то, что отвечает' речевой ситуации «с двух концов»: характеризует женщину, к которой вы обращаетесь, и вас самих Заорав Эй, баба! или Эй, кастрюля! (допустим, у неё шляпа в форме кастрюли), вы крайне невыгодно аттестуете себя. Нужен выбор, т. е. творчество. И это даже в наипростейшем случае общения.
Творчество заключается здесь не в том, чтобы изменить язык, а в том, чтобы наиболее успешно его использовать. Таким образом, язык определяет речь, указывает её звуковые, словесные и грамматические возможности. А в речи иногда появляются новшества — сначала по инициативе отдельных говорящих, потом как приметная и увлекательная новинка и, наконец, как общеупотребительное языковое средство.
Юрий Гагарин за несколько мгновений до старта сказал: «Поехали!». Обычно форма глагола прошедшего времени показывает действие уже совершившееся, ушедшее в прошлое. Но можно, переминаясь на пороге с ноги на ногу, сказать: Я пошёл! Это значит: 'Я в мыслях уже вижу себя идущим'. Здесь важна особая психологическая мотивировка речи: человек своё намерение представляет' как уже нечто свершившееся.
В речи эта возможность используется нечасто. Она охватывает ограниченный круг глаголов: Ну тронулись! Ну полетели! Вряд ли певец на эстраде перед началом выступления заявит: Я запел! Или бегун на старте, ожидая сигнала к началу забега, сообщит.- Ну я побежал...Можно представить себе, что такое использование форм прошедшего времени стало бы устойчиво употребляться и распространилось бы в русском языке. Это могло бы родить особый, одобренный языком случай употребления такой формы. И говорили бы,- Я поплыл! — отправляясь из дома на теплоход, Я закурил! — вынимая трубку и табак Так речевое событие могло бы вызвать к жизни устойчивую языковую норму.
Уловить момент перехода речевого в языковое очень трудно. Пока новое употребление не стало нормой языка, оно представляет собой только речь. А когда оно войдёт в язык, получив всеобщее признание, никто и не вспомнит, что совсем недавно это употребление было индивидуальной речевой особенностью
Так складываются отношения языка и речи. Язык организует, создаёт речь. Речь медленно обогащает и изменяет язык.

Широко «разбежались» значения у творительного падежа! Время, место, орудие, субъект действия, сравнение... Почему бы не считать все эти значения отдельными падежами? Может быть, потому, что все эти значения объединены общим окончанием, собраны под одной крышей: в мужском и среднем роде — -ом, в женском роде — -ой, -ою или -ью, во множественном числе — -ами?
Нет, это неубедительное мнение. Причина, почему столь различные падежные значения мы относим к одному падежу, гораздо глубже.
Какую роль играют позиционные чередования? Всё, что делается в языке, происходит между двумя полюсами: противопоставление единиц и отождествление их. Различение (или противопоставление) полностью осуществляется, когда единицы находятся в одной позиции, в одном окружении. Долг — дам — дым — дум... Гласные в одном окружении; нельзя думать, что их раачичие вызвано соседями, не в них дело. Гласные здесь сами по себе различны. Поэтому они могут различать слова.
Это свойство любых единиц языка: если они в одной позиции, то работают на различение.
Иное дело, если звуки чередуются в зависимости от позиции: в одной позиции такой звук, а в другой позиции он заменяется другим. Отличия звуков — не свои, их вызвала позиция, они свидетельствуют о различии позиций. Такие по-зиционно чередующиеся единицы в языке оцениваются как тождество. Кто заметит, что в словах зу[6]ы и зу[п] разные звуки? Никто, пока не станет специально прислушиваться или не начнёт писать и не задумается, какая нужна буква?
Очень важно, что позиционное чередование не знает исключений. Это значит, например, что такая-то позиция не допускает звука Хив ней он непременно заменяется звуком Y. Значит, в данном окружении и X, и Y встречаться не могут — только что-то одно. Поэтому XwY, позиционно исключающие друг друга, воспринимаются как одна и та же единица — как тождество.
Вот сказка. В одном селе объявился злобный колдун. Как только люди соберутся на праздник, вдруг невесть откуда является колдун. И всем делает зло-, одному взглянет на щёку — щека распухла, другому посмотрит на пальцы — руку свело, третьему положит руку на плечо — плечо заныло. Как только люди заметят, что он принялся за своё — бросаются к нему, чтобы намять бока и выгнать... А колдуна и нет! Исчез неизвестно куда... Один мальчик решил разгадать, куда это колдун исчезает. И заметил: когда колдун в доме и вредит, нет около печки большого раскидистого веника, а как только он исчезает — веник сразу появляется. И так всегда: когда колдун в доме — нет веника около печки, колдун исчез — появился веник. Мальчик понял, в чём дело. Когда в следующий раз колдун исчез, он хвать веник — и в огонь. Перестал появляться злой колдун...
Почему мальчик догадался, что колдун и веник — одно и то же? Потому что они позиционно чередовались. Позицией здесь выступало время. Один промежуток времени — одна позиция: есть колдун, нет веника. Другой промежуток — другая позиция: есть веник, нет колдуна. Поскольку они чередовались позиционно, они тождественны.
А если в доме были бы одновременно обнаружены и колдун, и веник? Тогда бы стало ясно, что это разные сущности. Они в одной позиции, в одном промежутке времени — и различаются.
Звуки могут позиционно чередоваться, тогда в языке они выступают как тождество. Они тождественны не потому, что похоже слышатся или произносятся (это совсем необязательно!), а исключительно благодаря своему позиционному поведению. Например, ударный гласный [6] в предударном слоге всегда меняется на звук [а]. Его обозначают знаком «а»: д\о]м — д[а]ма, н[о]с — нЫсы,х[6]дит ~—х[й]дйть, т[6]дстый — т[а]лстетъ, ск[6]ро — ск[а\рёе. Ударный [о] и безударный [а] позиционно чередуются Но ведь позицконно чередующиеся единицы — тождество Поэтому звуки, которые позиционно сменяют друг друга, являются одной единицей, целостностью, тождеством Имя ей — фон ем a В данном случае фонема <о> представлена ударным гласным [о] и безударным [а], которые чередуются в зависимости or позиции по отношению к ударению. В разных языках — разные позиционные мены Значит, дело не в свойствах нашего речевого аппарата и не в физических качествах звуков Дело в самом языке, в том, что характеризует его как знаковую систему
Грамматические значения, которые чередуются, тоже являются тождеством. Например, окончание -ом в формах творительного падежа имеет самые разные значения (мы уже убедились в этом) Почему же все-таки -ом со значением места, -ом со значением времени, -ом со значением объекта действия, -ом со значением сравнения мы считаем одним и тем же окончанием? Не лучше ли ввиду больших смысловых различий считать их омонимами, разными единицами' Есть же в языке омонимы лук (репчатый) тллук (для стрельбы) Пусть так же оценивали бы и формы с -ом: едем селам и клуб построен всем селом, горжусь своим селом и обрабатывали пале всем селом. Взяли бы и решили, что здесь формы с -ом — разные падежи
Это одна единица именно потому, что значения форм с -ом чередуются позиционно. Получается, что и в области значений действует закономерное! ь. то, что позиционно чередуется, для языка тождественно.
Перед гласными глухие и звонкие согласные различаются: коса — коза,пруды — пруты На конце слова перед паузой они совпадают в одном звуке коз = [кос] и кос = [кос], пруд =
= [прут] Точно так же совпадают конечные согласные в словоформах кот и код, гас и газ, сноп и сноб, порок и порог...Совпадение языковых единиц в определённых позициях, хотя в других они различаются, называется нейтрализацией (отлат. neuter — «ни тот ни другой»). Позиции, в которых единицы совпадают, называют ел а бым и, а в которых различаются — сильными.
Для глухих и звонких согласных перед гласными позиция сильная — они различаются. А на конце слова не различаются, это слабая позиция, позиция неразличения.
Русская фонетика знает много разных видов нейтрализации. Немало их и в грамматике. Нейтрализуются словоформы и грамматические сочетания, части речи и члены предложения.
Если сказано Он приехал ранней весной, то весной — существительное, только существительное может определяться прилагательным. А если Он приехал рано весной, то весной — наречие: только наречие может определяться наречием на -о. А если просто Он приехал весной — столько же оснований считать весной наречием, сколько существительным. Различие между двумя частями речи здесь нейтрализовано.
Язык — это закономерности синтагм и парадигм. Это баланс, равновесие между различением и отождествлением единиц.

Представим себе реку. Она течёт по-разному: то широко разольётся по равнине, то вытянется в узкую нить водопада, то заскачет между каменистыми, зубчатыми отрогами горной цепи. Но это одна и та же река. Так и языковые единицы могут «протекать» через цепь позиций — условий, которые их изменяют.
Вернёмся к ходить — хожу. Ходить поставлено в такие условия: перед -итъ дано [д']. Хожу: перед -у (1-е л.) дано [ж]. Ходим, ходит, ходите, ходят: перед всеми остальными окончаниями выступает [д']; хождение: перед суффиксом отглагольного существительного — [жд']; ходок: перед другим суффиксом существительного появляется [д].
Вот наша «река»:
[д' — ж — жд' — д]. Её «русло» протекает в таких «берегах»: перед суффиксом неопределённой формы -тъ — перед окончанием 1-го лица единственного числа -у — перед другими окончаниями — перед суффиксом -ени/(е) — перед суффиксом -ок.
Итак, чередование единиц в языке зависит от позиций, от языковых условий. Но зависимость эта может быть строгой, а может быть не очень.
Чередования, которые осуществляются в данных условиях (в данной позиции) во всех единицах данного типа без исключения, называются позиционныл1 и. Чередования, которые имеют исключения, называются не позиционными.
Чередование ходить — хожу. Какое оно? Катить — качу, схватить — схвачу, коптить — копчу, заметить — замечу, ответить — отвечу... Можно сотнями приводитт, глаголы на [т'] + -1- -итъ, их очень много в русском языке, и везде предстаёт чередование [т'] — [ч'].
Везде? Значит, чередование [t'J — [ч'] в глагольных формах позиционное? И тут попадается слово превратить — превращу... Исключение! Здесь [т'1 меняется не на [ч], а на [щ'], те чередование непозиционное. Таких исключений, оказывается, не так уж мало: укоротить —укорочу, но укротить — укрощу; посветить — посвечу, но просветить — просвещу; проглотить — проглочу, но поглотить — поглощу; переворотить — переворочу, но превратить — превращу... Историк языка объяснит эти факты: глаголы с -чу — исконно русские, а с -щу —пришлые, русский язык взял их из старославянского (одного из южнославянских языков). Но это уже история. А сейчас все перечисленные слова русские и живут рядом, в одном языке. И чередование [т'] + -итъ — [ч] + -у является непозиционным. Оно непоследовательно, не диктуется полносгью позицией, оно действует выборочно, не на все глаголы данного типа. Пусть большинство подчиняется чередованию [т'] — |ч]! Нужно, чтобы не большинство, а все! Только тогда чередование будет позиционным.
Вот глагол урумтитъ. Это искусственный глагол, я его только что придумал, и означает он неизвестно что. Как образовать от него форму 1 -го лица единственного числа? Неизвестно. То ли урумчу, то ли урумщу, потому что чередование непозиционное: не даёт гарантии. Чередования звуков, которые возникают перед определёнными морфемами, называют м ор-фологическими Они всегда непозиционные, не могут «удержаться» от исключений. Позиционные же чередования исключений fie знают. И в естественной речи, когда русским языком владеют как родным, они выполняются с неукоснительной точностью. При таких чередованиях мена единиц полностью определя-
ется их позицией, окружением. Строго позиционными могут быть уже не морфологические, а фонетические чередования.
Вот пример. В русском языке есть звонкие шумные согласные [б — в — г — д — ж — з] и парные по отношению к ним глухие шумные [п — ф — к — т — ш — с]. Перед гласными шумные звонкие стоять могут: зубы — сливы — сады — берёзы —умей — дорога. А на конце слова, перед паузой, они непременно заменяются парными глухими: здоровый зу[и], пять сли[ф], перекрёсток доро[к], цветущий са[т], гибкий у[Щ, много берё[с] Эта мена в русском языке обязательна. Нам даже произнести звонкий шумный на конце слова трудно, ведь у нас нет такого навыка. Надо приложить усилия и напрячь органы речи, чтобы в конце слова перед паузой получились [б — в — д] и т. д. Русский язык не приучил нас к этому. В других языках (например, во французском, английском) бывают звонкие шумные на конце слова, а в русском их нет. Это подлинью позиционное чередование. Исключений нет По тому, есть исключения или нет, мы судим, действует ли позиционный закон чередования.

Языковые единицы, как выяснилось в предыдущей статье, можно соединять друг с другом правильно, а можно неправильно. Правильное, закономерное соединение языковых единиц — это синтагма. Помог муравью и заставил муравья — две синтагмы. Изменился глагол — и законы языка требуют заменить одну форму слова муравей на другую, с другим падежом. Возьмём другое существительное: помог Кузьме, заставип Кузьму. Опять меняется! И так будет всегда: в одних ситуациях будет одна форма слова, в других — её всегда заменит другая. Языковые единицы, которые закономерно заменяют друг друга в текстах, образуют парадигму (греч «paradeig-ma» — «пример», «образец»).
Издавна, ещё с античных времён, парадигмой называли формы одного слова: рот — рта — рту; пишу — пишешь — пишет и т. д. Падежные формы существительного составляют одну парадигму, спрягаемые формы глагола — другую. В более широком, не вполне правильном смысле парадигма означает любой набор, совокупность
Сравним: уважаю сестру — опасаюсь сестры — помогаю сестре — горжусь сестрой — думаю о сестре. Здесь во всех словосочетаниях — глагол с сильным управлением. Это значит, во-первых, что глагол непременно требует дополнения — существительного в косвенном падеже. Нельзя подойти к собеседнику, сказать: Онуважает... — и всё, отправиться по своим делам. Если сказали: Они гордятся, — то будьте добры добавить, чем гордятся. И это нужно не только для ясности. Он так стремился к победе на состязаниях, но упустил... Всё понятно. Однако непременно надо добавить: её, победу, возможность победить. Язык требует,- при глаголе, имеющем сильное управление, должно быть дополнение. А как быть с таким случаем: Ты подождёшь Николая? — Подожду! Дополнение и здесь есть, оно подразумевается, его легко восстановить из предыдущего предложения. Такие предложения называют неполными.
Второе требование глаголов с сильным управлением: дополнение при глаголе должно находиться в определённом падеже. Глаголам не годится какой угодно падеж, им подай один-единственный, для каждого свой: уважаю сестру (вин. п.), горжусь сестрой (твор. п.), доверяю сестре (дат. п.) и т. д.
Все эти падежные формы обозначают предмет, необходимый, чтобы действие осуществилось. Нельзя уважать, если нет уважаемого. Невозможно гордиться, не избрав предмета гордости: уважаю (кого?), горжусь (кем?)... У этих дополнений падежные окончания (обозначающие) различны, а смысл (обозначаемое) сближен: они называют объект, который позволяет осуществиться действию.
Но если глаголы разные, то сами падежи приходится менять. Один сказал: Я им горжусь. Другой ответил: И я тоже уважаю... им? Нет, его. Кто-то заметил: Я предвидел эту беду... А ему в ответ: Лучше бы не предвидеть, а заранее воспрепятствовать... её? Вот и нет: здесь нужно ей (беде). Так падежи проявляют свою парадигматическую природу: по требованию окружения (глагола) они сменяют друг друга В парадигмы могут складываться все единицы языка, например звуки Сравним формы: ходить — хожу — ходишь — ходит — ходим — ходите — ходят. Во всех формах перед окончанием — [д'], мягкий зубной согласный, и только в 1-м лице единственного числа — согласный [ж], твёрдый шипящий. Мена строго закономерная, её имеют другие глаголы на -итъ: судить, водить, бродить, твердить, трудиться, насладиться, простудиться и т. д.
Парадигма такая:
[ж] — в 1 -м л. ед. ч.; [д ] — во всех других формах. Мена обусловлена окружением, разными окончаниями: -итъ и -у.
В глаголах типа сесть, украсть, упасть, попасть всё по-другому. Здесь в 1-м лице единственного числа и 3-м лице множественного числа звук твёрдый — [д]: сяду, сядут; попаду, попадут... В остальных спрягаемых формах мягкий — [д']: сядет, сядешь; попадёт, попадёшь и т. д. Парадигма такая:
Принцип синтагмы, «вместе»   Принцип парадигмы: «вместо»
[д] — в 1-м л. ед. ч. и 3-м л. мн. ч.;
[д'] — во всех других формах. Что объединяет все парадигмы? В чём их отличие от синтагмы? Принцип синтагмы: «вместе». Одна единица встречается вместе с другой. Они образуют закономерное сочетание. Принцип парадигмы: «вместо». Определённая единица употребляется вместо другой под влиянием условий. Смена караула.

Пока что мы видели, как морфемы складываются в синтагмы, в слова. Но подлинное царство синтагм — синтаксис. Слова сочетаются в предложения и части предложений. Бесконечное разнообразие типов синтагм, множество приёмов их сочетания, огромные возможности их комбинирования — это и есть синтаксис.
Вот как легко идёт одна синтагма за другой: В это время услышал я глухой грохот. «Это обвал», — сказал мне г. Орлов. Я оглянулся. Я увидел в стороне груду снега, которая осыпалась. Я увидел в стороне груду снега, которая медленно съезжала с крутизны. Малые обвалы здесь нередки. В прошлом год}'русский извозчик ехал по Крестовой горе. Обвал оборвался; страшная глыба свалилась на его повозку. Страшная глыба поглотила телегу. Страшная глыба поглотила лошадь. Страгиная глыба поглотипа мужика. Страшная глыба перевалилась через дорогу. Страшная глыба покатилась в пропасть с своею добычею.
Как-то не так получилось... Оказывается, люди придумали очень умную вещь: соединять сочинительными союзами и сочинительной интонацией части предложений, не повторяя лишний раз их общие отрезки: «В это время услышал я глухой грохот. „Это обвал", — сказал мне г. Орлов. Я оглянулся и увидел в стороне груду снега, которая осыпалась и медленно съезжала с крутизны. Малые обвалы здесь не редки. В прошлом году русский извозчик ехал по Крестовой горе. Обвал оборвался; страшная глыба свалилась на его повозку, поглотила телегу, лошадь и мужика, перевалилась через дорогу и покатилась с своею добычею».
Можно, значит, сократить текст, не повторяя одинаковые части одинаково построенных синтагм. И видите, как хорошо получается? Недаром этот текст написал А. С. Пушкин.
Такие сокращения закономерны, обычны в речи. Не принято говорить: Приехал Пётр, приехал Виктор, приехала Мария. Говорят: Приехали Пётр, Виктор и Мария. Конечно, синтагмы остаются теми же, что и без сокращения: это три соединения глагола с существительными-подлежащими.
Однако бывают изобретательные сокращения: убираются разные части предложения так, чтобы по оставшимся словам можно было догадаться об опущенных. И здесь действует уже не привычный шаблон, а изобретательная воля создателя высказывания. Надо сократить своё высказывание, но так, чтобы оно всё же было понятно. Такой приём называется эллипсисом (греч. «elleipsis» — «опущение», «недостаток*) и используется прежде всего в разговорной речи и поэзии.
Вот запись разговора за столом: беседуют несколько человек; обстановка тёплая, дружеская, располагающая к непринуждённой, раскованной речи:
— Вот эти волнушки были собраны ну буквально за пятнадцать минут.
— Это волнушки?
—  Пятнадцать минут. И никого там нет, и одни эти грибы. И под ёлкой, и под соснами.
— Мне не селёдки, мне хлеба.
— Я сама положу.
— Самые вкусные — маленькие, да?
— Нет, большие тоже вкусные...
— Я говорю: ты собирай в кучу, а я за ведром сбегаю.
— Берите хлеб, берите.
— Очень вкусные грибы.
—  Надо знать места. Вот с Родионом идёшь — он говорит: иди туда, там белые. Приходишь — белые. Иди туда — там рыжики. Приходишь —рыжики.
— Нет, грибы вполне...
Если вставить все опущенные части высказывания, то речь потеряет свою выразительность, непосредственность, живость.
В современной речи эллипсисы бывают неожиданными и изобретательными. Иногда, чтобы получить из эллипсиса полную форму высказывания, надо не только добавить слова, но и перефразировать само высказывание. Эллипсис используется как естественный способ речевой экономии. Человек думает, что собеседнику и так всё ясно, люди они близкие, что объяа шть-разжёвывать?
Можно ли считать, что опущенные части синтагм-предложений — то же, что грамматические нулевые знаки? Нет, это другое явление языка. В формах туч, свадеб, пальм, рук есть окончание — его никто не опускал. Оно в таких случаях (например, в родительном падеже слов на -а) является законным, грамматически обязательным, необходимым. У него есть своё значение, иное, чем у любого ненулевого окончания. Напротив, предложение с опущенной синтаксической частью имеет тот же смысл, что и полное выражение. А само сокращение не всегда обязательно.
Итак, сочетание можно назвать синтагмой, только если оно соответствует законам языка. Оценить шутку, получить посылку, справить свадьбу, подарить книгу — настоящие синтагмы. Их в отличие от фразеологизмов всегда легко членить на части: каждая часть этого сочетания (переходный глагол + существительное в винительном падеже) заменяется множеством других единиц того же типа, класса.
Синтагма (то, что является сочетанием, членимо) всегда должна опираться на классы единиц. Когда такой поддержки нет, то нет и синтагмы.
Синтагмы, закономерные сочетания единиц, образуются языком на всех его уровнях — от звуков до предложений. Сложные предложения — это синтагмы, образованные из предложений. Многообразие синтагм поистине неисчерпаемо.

Синтагмы построены по-разному, и единицы в них по-разному относятся друг к другу. Одни — по-братски, другие — покровительственно: «Я-де имею больше прав»
Приглядимся к синтагмам, построенным из морфем, — к словам. Названия лиц по национальности или месту жительства могут быть образованы сочетанием основы и суффикса-
Испания — испанец, испанка;
Польша — поляк, полька;
Сибирь — сибиряк, сибирячка;
юг — южанин, южанка. Различие в значениях простое, существительное мужского рода называет мужчину, женского — женщину. Аврора Дюдеван писала под псевдонимом Жорж: Санд, однако даже в этом случае нельзя говорить француз Жорж Санд — только франиуженка Эти отнопюния между словами можно изобразить простой схемой-
Здесь симметричные отношения, полное равновесие двух единиц в синтагме
Другой ряд наименований:
преподаватель — преподавательница;
лифтёр — лифтерша;
поэт — поэтесса.
тракторист — трактористка;
художник — художница;
кассир — кассирша Казалось бы, и здесь такие же отношения между словами, мужчинам один суффикс, женщинам — другой. Разве что основы здесь указывают не на страны, а на профессии Однако разница есть Преподавательница, лифтерша — слова женского рода, и обозначают они женщин Но вот слова мужского рода могут относиться ко всем — и к мужчинам, и к женщинам Можно сказать- учительница Мария Николаевна, и не менее правильно: учитель Мария Николаевна. Верно художница Серебрякова, но хорошо и художник Серебрякова. О каждой трактористке можно сказать, что она тракторист. Существительное мужского рода, обозначающее профессию, предназначено и для мужчины, и для женщины Существительное мужского рода здесь говорит: «Это моё, и твоё — тоже моё» Существительное женского рода в этом случае можно, не изменив смысла высказывания, заменить соответствующим существительным мужского рода. Отношения здесь уже не симметричны, они вот какие.
Исключениями являются названия артистических и спортивных профессий, а также любые титулы. Про певицу не говорят певец, а про лыжницу, что она — лыжник. И царица явно не царь, и герцогиня не герцог
Итак, два типа отношений В одном случае отношения построены по принципу «это или то»: годится только одно (сибиряк либо сибирячка). В другом случае принцип иной: «это и то вместе — или только то». Некоторые лифтёры вместе с тем лифтёрши. Лифтёрши всегда одновременно и лифтёры. Разные противопоставления слов!
Значит, есть такие отношения между единицами языка, когда одна из них указывает на какой-либо признак называемого объекта (например, пол), а другая — нет. И неуказанием этим ограничивается. Такие единицы называются немаркированными, или неотмеченными: в их значении не отмечено, что они имеют ограниченное использование
В языке во многих случаях противопоставлены отмеченные и неотмеченные единицы. Вот несколько примеров.
Русские глаголы изменяются по временам Формы прошедшего времени сообщают о том, что происходило до момента речи. Что же тогда значат' формы настоящего времени' Хочется сказать: они говорят о том, что происходит в момент речи. Нет, это не так Формы настоящего времени — неотмеченные единицы. Они пригодны и для того, что происходит в момент речи, и для того, что было до него: Иду я вчера домой. Вижу — излшгазина выходит Катя. Пошёл с ней гулять... Речь идёт о вчерашнем дне, поэтому уместны и формы прошедшего времени, и формы настоящего, которые ни к чему не приурочены. Купил я новые марки, пришёл домой. Сижу разглядываю. Вдруг входит мой приятель: так и впился в марки. Глядит — не наглядится. Подарил ему одну красивую марку.. Здесь в одном ряду использованы формы прошедшего времени, потому что они отмеченные единицы, предназначены именно для обозначения прошлого, и формы настоящею времени, потому что они неотмеченные, годятся для разных времён. Значение форм настоящего времени в русском языке различно в разных контекстах. Оно
аф*
может обозначать действие, которое протекает в момент речи и действие, которое относится к прошлому; действие, которое предмет совершает всегда, беспрерывно (Вулкан дымится и днём и ночью), и действие, которое характерно для предмета (Весной перелетные птицы возвращаются на север).
Отмеченная единица заменяется неотмеченной часто, но не во всяком контексте. В предложении Наша кассирша родила двойню вряд ли можно заменить кассиршу на кассира
Синтагмы с неотмеченными единицами говорят нам о том, что язык не создаёт пассивную копию мира. Отображая мир, он как бы преобразует его, переводит реальное в своё, языковое. Картина мира, которую строит язык, верна и точна, но строится она по его собственным, языковым законам.