Европейцы давно заметили, что многие языки очень схожи. Уже в XVI—XVII вв. сходство немецкого и голландского, испанского и португальского, французского и итальянского языков объясняли тем, что они произошли от общего предка. Тогда уже были известны семьи похожих друг на друга языков за пределами европейского мира — семитская и тюркская. Но всё это были лишь предположения Доказывать родство языков ни в XVI, ни в XVII вв. ещё не умели. Толчком, который положил начало сравнительно-историческому методу в языкознании, стало открытие европейцами древнего языка индийской культуры — санскрита. К концу XVIII в. Индия была завоёвана англичанами. Индийцы казались европейцам совершенно на них не похожим и очень отсталым народом. К совершенно иному выводу пришёл Уильям Джонс (1746—1794), английский путешественник, который прожил долгое время в Индии, учился у наставников, знавших наизусть классические индийские тексты, в том числе и грамматику Панини. В 1786 г. в Королевском научном обществе в Калькутте он сделал доклад, перевернувший представления того времени об особом развитии европейских языков.
Оказалось, что культура индийцев древняя и очень богатая. У индийской мифологии нашлось много общего с древнейшей мифологией европейских народов, а главное — санскрит, древнеиндийский язык, оказался очень похожим на европейские языки Человек, знающий только свой родной европейский язык, легко догадывается о значении большого числа санскритских слов. Особенно поражает сходство санскрита с древними языками европейской культуры — древнегреческим и латинским, в то время хорошо известными каждому образованному европейцу Человек)', знающему эти языки, понятна большая часть слов санскрита.
Доклад пришёлся кстати: к тому времени исторический подход стал ведущим методом во многих науках. Идея исторического развития овладела умами учёных. Сходство индийских языков с европейскими сразу было осознано как свидетельство общего происхождения народов — их носителей. Перед лингвистами предстала единая индоевропейская семья языков, куда входят санскрит, греческий, латинский, древнегерманский, древнеславянский и их современные языки-потомки.
Всего через четверть века после открытия санскрита появилась первая книга, посвященная сравнительному изучению индоевропейских языков Ее написал выдающийся немецкий языковед Франц Бонн (1791— 1867). Другим замечательным учёным того времени и основателем германского языкознания был Якоб Гримм (1785—1863), имя которого всем известно с детства, потому что он не только изучал языки, но вместе с братом Вильгельмом (тоже языковедом; 1786—1859) собирал и издавал немецкие народные сказки.
Франц Бопп, Якоб Гримм и многие другие языковеды, среди которых первый русский ученый в этой области — Александр Христофоро-вич Востоков (1781—1864), накопили значительный языковой материал Они многое выяснили в истории различных индоевропейских языков. Например, в старославянских и древнерусских памятниках письменности существовали две особые буквы: «юс большой» и «юс малый». Какие звуки они обозначали в древности, никто не знал. А. X. Востоков, сопоставив между собой разные славянские и другие индоевропейские языки, установил, что этими буквами обозначались когда-то существовавшие носовые гласные. Учёные первого поколения индоевропеистов открыли, что между звуками разных индоевропейских языков имеются регулярные соответствия. Звуковые сходства или различия между словами всех этих языков не случайны, а подчиняются строгим правилам. Однако языковедам мешали некоторые предположения, оказавшиеся ошибочными. Например, древность санскрита (известны памятники I тыс. до н. э.) подвела языковедов XIX столетия к неверной гипотезе о том, что это древнейший язык, на котором выражалась «первоначальная мудрость» индоевропейских народов, и что все другие языки данной семьи происходят от него.

Что же такое язык согласно Вильгельму фон Гумбольдту? В нём два начала: материя и форма Материя состоит, с одной стороны, из нерасчле-нённого множества звуков, с другой — из такого же смутного и нерасчленённого множества чувственных впечатлений и представлений человека. Главное в языке — форма, которая и делает его языком Форма — это как бы сетка, которая накладывается на материю, членит её и создаёт структуру. По словам учёного, форма «представляет собой сугубо индивидуальный порыв, посредством которого тот или иной народ воплощает в языке свои мысли и чувства» Гумбольдт первым говорил не только о внешней, звуковой форме языка, но и о форме внутренней. Именно внутренняя форма членит мир, воспринимаемый человеком, упорядочивает мысли и чувства и создаёт языковые картины мира. Она проявляется как в лексическом членении мира, так и в системе грамматических категорий. Гумбольдт приводит такой пример: система наклонений в древнегреческом и санскрите различна, и это объясняется тем, что в древнегреческом понятие «наклонение» получило «подлинное развитие», тогда как в санскрите оно «осталось явно недоразвитым».
Внутреннюю форму языка нельзя познать в целом, её дано наблюдать лишь в конкретных проявлениях. В нём всегда есть «подводная часть», недоступная исследованию. Поэтому любое представление о языке всегда неполно. Для лингвиста важно, чтобы это представление было достаточно богатым и способным передать важные для исследования черты языка. По выражению Гумбольдта, «язык можно сравнить с огромной тканью, все нити которой более или менее заметно связаны между собой, и каждая — со всей тканью в целом». Идея, что язык представляет собой целостную систему, получила своё развитие лишь веком позже.
Материя языка едина для всего человечества, а форма у каждого языка своя, могут совпадать лишь самые общие черты. Авторы «Грамматики Пор-Рояля» обращали особое внимание на единые основы всех языков, а Гумбольдт — на своеобразие формы каждого языка.
В языке как бы накапливаются опыт, достижения и, может быть, даже разочарования и неудачи народа — его носителя.- «Язык., принадлежит всегда целому народу: позднейшие поколения получают его от поколений минувших». Для немецкого учёного важнейшую роль играло понятие «духа народа», с которым неразрывно связан язык. «Язык развивается только в обществе, и человек понимает себя только тогда, когда на опыте убедится, что его слова понятны также и другим людям». Коллективный характер языка не исключает роли человеческой личности: «Ясно, до чего ничтожна сила одиночки перед могущественной силой языка... И всё-таки каждый со своей стороны в одиночку, но непрерывно воздействует на язык, и потому каждое поколение, несмотря ни на что, вызывает в языке какой-то сдвиг, который, однако, часто ускользает от наблюдения».
Человек не выбирает свой язык, он навязывается другими людьми. Но это, по Гумбольдту, не противоречит творческой природе языка: «В языке следует видеть не какой-то материал, который можно обозреть в его совокупности или передать часть за частью, а вечно порождающий себя организм, в котором законы порождения определённы, но объём и в известной мере также способ порождения остаются совершенно произвольными. Усвоение языка детьми — это не ознакомление со словами, не простая закладка их в памяти и не подражательное лепечущее повторение их, а рост языковой способности с годами и упражнением».
Творческий характер языка несовместим с традиционным представлением о языке как множестве слов, записанных в словарях, и множестве правил, заключённых в грамматиках. Гумбольдт писал: «Расчленение языка на слова и правила — это лишь мёртвый продукт научного анализа». В противовес этому он дал знаменитое определение языка: «Язык есть не продукт деятельности, а деятельность... Язык представляет собой постоянно возобновляющуюся работу духа, направленную на то, чтобы сделать звук пригодным для выражения мысли». Эти идеи для европейской науки были совершенно новыми, хотя именно благодаря пониманию языка как деятельности индиец Панини когда-то создал свою грамматику. Позднее, в XIX — первой половине XX в., учёные по-прежнему рассматривали язык как застывший продукт человеческой деятельности. До крайности такое понимание было доведено в структурной лингвистике первой половины XX в., хотя она могла описывать этот продукт очень точно и строго. И лишь Ноам Хомский (см статью «Сходство и различие языков Человек и язык Ноам Хомский») уже во второй половине XX столетия вновь обратился к иудеям Гумбольдта.
Вильгельм фон Гумбольдт первым указал на многие проблемы, важные для науки о языке. Он писал о системности языка, соотношении языковой формы и материи, о характере и причинах изменений в языке и многом другом. Даже лингвисты, совершенно чуждые подходу Гумбольдта, как, например, Фердинанд де Соссюр, испытали влияние его идей. Своё время Гумбольдт опередил, по крайней мере, на два века. Современные языковеды заново оценивают значение многих гениальных догадок великого немецкого учёного.

Если представления Вильгельма фон Гумбольдта о путях развития языков уже в основном принадлежат истории, то другая его идея — о связи между языком и духовной природой человека — намного опередила свое время Современная наука только пытается подступиться к ее разработке Конечно, Гумбольдт писал свои труды более полутора столетий назад, когда ещё не предъявляли строгих требований к научной точности Многие его мысли изложены очень нестрого и имеют характер скорее гениальных догадок, чем последовательной научной теории И всё-таки его идеи до сих пор остаются актуальными и привлекают внимание специалистов До Гумбольдта, а часто и после него, считалось, что язык представляет собой лишь внешнюю оболочку для мысли Например, по мнению авторов «Грамматики Пор-Рояля», единая мыслительная основа существует для всех языков, которые имеют лишь частные различия Гумбольдт же высказал иную идею. «Мышление не просто зависит от языка вообще,   до известной степени оно определяется каждым отдельным языком» Он не отрицал универсальность человеческого мышления, но считал, что представления человека о мире зависят от того, на каком языке он мыслит
Гумбольдт первым увидел, что язык не сводится ни к логическому мышлению, ни к копированию мира, и выдвинул множество аргументов в пользу новой точки зрения Мир, как отмечал Гумбольдт, по-разному членится в pa i-личных языках Даже при сравнении, например, русского языка с английским видны различия такого рода. Русскому слову рука в английском соответствуют два слова: hand («кисть руки») и arm («рука от кисти до предплечья»). Конечно, можно считать, что слову band соответствует кисть, но это слово явно более специальное, a hand часто можно перевести только как рука. Слову arm в русском языке вообще нет однословного соответствия. Напротив, английскому глаголу wash соответствуют и мыть, и стирать Ещё больше различий в членении мира выявляется, например, если сравнить русский язык с японским или арабским.
Гумбольдт утверждал, что язык помогает человеку познавать мир, но и само познание зависимо от языка-. «Как отдельный звук встаёт между предметом и человеком, так и весь язык в целом выступает между человеком и природой, воздействующей на него изнутри и извне. Человек окружает себя миром звуков, чтобы воспринять в себя и переработать мир вещей... Человек... живёт с предметами так, как их преподносит ему язык...». Поскольку же языки несходны, разным будет и восприятие мира людьми разных культур: «Каждый язык описывает вокруг народа, которому он принадлежит, круг, откуда человеку дано выйти лишь постольку, поскольку он тут же вступает в круг другого языка». Если человек хорошо освоил чужой язык, то такое освоение «можно было бы уподобить завоеванию новой позиции в прежнем видении мира». Однако чаще всего «мы в большей или меньшей степени переносим на иностранный язык своё собственное миропонимание и, больше того, своё собственное представление о языке». Можно добавить, что такой перенос будет менее заметен, если изучать язык со сходной картиной мира, например, когда англичанин учит французский. А вот в языке далёкой культуры всегда гораздо легче освоить фонетику и грамматику, чем чужую картину мира, необходимую для подлинного владения языком
Проблема, связанная с языковыми картинами мира, с влиянием языка на мышление и поведение человека, в течение полутора веков оказывалась за пределами внимания большинства учёных, хотя бывали и исключения — замечательные американские лингвисты первой половины XX в. Эдуард Сепир и Бенджамин Уорф Сейчас лингвистика имеет множество фактов такого рода, но при этом не бьшо и до сих пор нет сколько-нибудь разработанных методов для изучения этих проблем. По крайней мере нет ничего, что можно было бы поставить в один ряд с достаточно строгими методами описания фонетики и грамматики языков или сравнения родственных языков. Только в последнее время лингвисты начали нащупывать подходы к данным вопросам.

Вильгельм фон Гумбольдт занимался многими языками, в том числе экзотическими. Но айву ему принесли не исследования по конкретным языкам, а общетеоретические рассуждения — философия языка. Из самого большого его лингвистического труда <<0 языке кави на острове Ява» (1836 г.) известность получило лишь теоретическое введение, озаглавленное «О различии строения человеческих языков и его влиянии на духовное развитие человеческого рода».
Гумбольдт жил в эпоху расцвета немецкой классической философии. Великие мыслители Иммануил Кант и Георг Гегель подняли теоретическое мышление на качественно новый уровень. Их идеи Гумбольдт распространил на сферу языка. В чем-то он возрождал традиции философских грамматик, но его рассуждения по масштабу и доказательности были несопоставимы со всей предыдущей традицией. Один из поставленных им вопросов связан с закономерностями эволюции языков мира Как и другие учёные того времени, Гумбольдт понимал языкознание прежде всего как историческую науку. Он впервые высказал идею о единстве путей развития всех языков мира. Согласно Гумбольдту, языки проходят одни и те же этапы развития, хотя и с разной скоростью.
За первым этапом возникновения языков следует второй, когда формируется их структура, прежде всего грамматика и фонетика. Пройдя определённый путь до «предела законченности организации», языки принципиально уже не меняются. Третий этап — период устойчивого состояния языков, когда их структура лишь частично изменяется и совершенствуется. Например, индоевропейские языки достигли «предела законченности организации», когда сложились «классические» языки с самой сложной морфологией, древнегреческий (его Гумбольдт считал самым совершенным), латынь, санскрит; далее вплоть до современности существенного развития уже не происходило.
Пока языки не достигли стабилизации, их строй постоянно меняется, причём в одном и том же направлении- в сторону усложнения морфологии. На основе этих идей Вильгельм фон Гумбольдт вместе со своими современниками братьями Августом и Фридрихом Шлегелями создал новую лингвистическую дисциплину (позднее ее назвали типологией) — науку о принципах сравнения языков вне зависимости от того, родственны они или нет Были введены понятия изолирующий (по Гумбольдту — аморфный, т е безморфемный) язык, агглютинативный язык, флективный язык, которые понимались как стадии развития языков Через изолирующую стадию, самую «примитивную», проходят все языки, а некоторые, как, например, китайский, на ней застыли в них так и не развилась морфология, изменение слов Дальше идет агглютинативная стадия, на которой стабилизировались языки типа турецкого там есть аффиксы, но они еще прочно не срослись с основами слов Самая «совершенная», флективная стадия была достигнута такими языками, как греческий и латинский, где существуют сложное склонение и спряжение. Идеи стадий легли в основу первой в науке концепции, позволяющей сравнивать языки по единым основаниям Понятия, введенные учеными, отражали существенные свойства языкового строя и, хотя многократно подвергались критике, остались в науке до сих пор Вопрос же об общих закономерностях перехода языков от одного строя к другому, безусловно важный, решался во времена Гумбольдта еще слишком упрощенно и прямолинейно Под давлением новых фактов к концу XIX столетия от идеи «стадий» отказались.

Три переворота в европейских представлениях о языке положили начало языкознанию как науке в полном смысле этого слова. Первый был связан с философскими грамматиками: помимо чисто практических описаний появились сочинения, где пытались объяснять, почему язык устроен так, а не иначе. Второй переворот произошёл в XVII в. благодаря идее сравнения языков и появлению сопоставительных грамматик (см. статью «Чем языки похожи и чем различаются. „Грамматика Пор-Рояля"»). Наконец, третий переворот относится уже к XVIII в. и связан с идеей историзма в языке и с возникновением исторических грамматик.
XVIII столетие явилось для европейцев веком истории. Необычайно усилился интерес к прошлому, сложилась историческая наука, появились историческое законоведение, историческое искусствоведение и другие новые дисциплины Всё это сказалось и на изучении языка. Если раньше он рассматривался как нечто по сути своей неизменное, то теперь возобладало представление о языке как живом, постоянно меняющемся явлении. XVIII столетие не дало лингвистике выдающихся теоретических работ, но именно тогда был поставлен вопрос о том, как языки возникли и достигли современного уровня развития. Большинство гипотез о происхождении и развитии языка было сформулировано именно в ту эпоху. Письменные памятники стали исследовать не как источник сведений о «правильном» языке, а как материал о путях развития и изменения языка. На рубеже XVIII—XIX вв. окончательно сформировалась идея о языковом родстве и языковых семьях. В XVIII в. значительно расширились познания о ранее неизвестных языках. Эти факты и идеи дали возможность на новом уровне разработать теорию языка.
Особенно серьёзно этим вопросом занимались учёные Германии, которая в XIX в. стала центром мирового языкознания (как и многих других наук). Первым и, вероятно, самым замечательным теоретиком науки о языке своего времени был великий немецкий учёный Вильгельм фон Гумбольдт (1767—1835). В историю он вошёл также как видный государственный деятель и дипломат Прусского королевства. Ему довелось играть одну из первых ролей на Венском конгрессе 1814—1815 гг., определившем устройство Европы после разгрома Наполеона. Вместе с братом, великим естествоиспытателем и географом Александром фон Гумбольдтом, он в 1809 г. основал Берлинский университет, ныне носящий их имя. Лишь последние 15 лет жизни,
? i *
Берлинский университет Гравюра  1 834 г
после выхода в отставку, Гумбольдт посвятил лингвистическим занятиям, а большинство трудов было опубликовано уже после его смерти.

В 1660 г в Париже появилась книга, на обложке которой не были указаны фамилии авторов, а длинное название начиналось словами «Общая рациональная грамматика...». Однако современники хорошо знали, что её авторами были известный специалист по логике Антуан Арно и учитель иностранных языков Клод Ланс-ло — оба из кружка передовых учёных при монастыре Пор-Рояль в окрестностях Парижа. В историю науки труд вошёл под названием «Грамматика Пор-Рояля». Он быстро стал широко известен, часто переиздавался и служил образцом для других грамматик. Потом популярность книги упала, долгие годы её бранили не читая и только в 60-х гг. XX в. открыли заново и сейчас снова издают на многих языках. «Грамматика...», написанная так давно, оказалась в чём-то очень современной.
К середине XVII столетия европейская наука о языке окончательно разделилась на национальные школы и традиции. Например, французский язык был описан не хуже, чем латинский или греческий. Антуана Арно и Клода Лансло волновала более общая проблема: что в языках сходно, а что различно
К тому времени уже не приходилось доказывать, что языков много и что некоторые из них в одинаковой степени развиты и способны передавать самые тонкие оттенки мыслей. Авторитет латыни был ещё велик, но с уважением стали относиться и к другим языкам (как к древним культурным, так и к современным). Авторы «Грамматики Пор-Рояля>> (а Клод Лансло был полиглотом) использовали материал трёх классических языков — латинского, греческого и древнееврейского, и трёх новых языков — родного французского, испанского и итальянского. Иногда упоминаются «северные» языки (т. е. германские) и «восточные» языки (не вполне ясно, какие). Как мы понимаем сейчас, чтобы выяснить общие свойства человеческих языков, указанных языков мало; к тому же все они, кроме древнееврейского и неведомых «восточных», относятся к одной и той же индоевропейской семье и довольно похожи между собой. Однако по сравнению с философскими грамматиками, в которых пытались любые свойства латыни представить как общие свойства языка, это был важный шаг вперёд.
Как сказано в предисловии к книге, её авторы встали на «путь поиска разумных объяснений многих явлений, либо общих для всех языков, либо присущих лишь некоторым из них». Для Арно и Лансло было важно не столько описать рассматриваемые языки (их в основном описали раньше), сколько объяснить их сходство и различия.
Авторы «Грамматики Пор-Рояля» одними из первых чётко сформулировали идею о существовании общей «логической» основы всех языков, соответствующей структуре мысли. Такую идею выдвинули ещё в XIII—XIV вв. авторы философских грамматик, но они исходили из того, что структура мысли жёстко соответствует структуре «единственно правильного» латинского языка. А Арно и К. Лансло рассуждали иначе. Общая для всех языков логическая структура не могла полностью соответствовать структуре ни латинского, ни французского, ни какого-либо иного языка. Каждый язык отражает эту структуру, но имеет и свои особенности. Выражаясь языком современной лингвистики, языки имеют общую глубинную структуру, но их поверхностные структуры различаются.
Но как выяснить, что есть в глубинной структуре, а чего там нет? В XVII в. вряд ли можно было найти строгие научные критерии для ответа на этот вопрос, нет их и в современной науке о языке. Авторы «Грамматики Пор-Рояля» могли лишь сопоставлять известные им языки, чаще всего французский с латинским, и решать, какой из этих языков «более логичен».
Иногда предпочтение отдавалось латыни. Например, в латинском и греческом языках есть падежи, в других известных А. Арно и К. Лансло языках падежей не было. Учёные сочли, что латинская система из шести падежей соответствует структуре мысли, только выражается эта система по-разному. Например, во французском языке звательный падеж выражен опущением артикля, родительный и дательный — предлогами и т. д. А в греческом языке, где всего пять падежей, их «глубинно» тоже шесть, но два из них всегда совпадают.
В других случаях за эталон брали французский язык — например, когда речь шла об артикле А. Арно и К. Лансло писали: «В латинском языке артиклей нет, что подтолкнуло Юлия Цезаря Скалигера заявить, будто частицы эти бесполезны. В действительности они приносят очень большую пользу, позволяя строить речь более чётко и избегать многих недоразумений». Сравнивая употребление артикля во французском и итальянском языках, они сочли, что в итальянском «обиход не согласуется с разумом», а у французов такое согласие в отношении артиклей есть. Похожим образом они рассматривали и порядок слов в предложении, признавая «естественным» тот, который принят во французском языке.
Наконец, в ряде случаев авторы «Грамматики Пор-Рояля» исходили из собственных представлений о простоте и логичности. И в наше время часто цитируется их разбор французской фразы Dieu invisible a cree le monde i>isible («Невидимый Бог создал видимый мир»). Русский перевод вполне адекватно передаёт её строение.-«В моём сознании осуществляются три суждения, заключённые в приведённом предложении. Ибо, во-первых, я выстраиваю суждение, что Бог невидим; во-вторых, что Он создал мир, и, в-третьих, что мир — видим. Из этих трёх предложений главное — второе- именно оно содержит самое существенное, а первое и третье всего лишь привходящи, т. е. являются частями главного». Итак, в сознании любого человека имеются суждения, которым на поверхностном уровне соответствуют предложения. В любом языке три указанных суждения можно выразить тремя предложениями, однако во французском и многих других языках можно передать мысль более компактно и объединить три суждения в одном предложении.
Итак, логическая структура мысли, общая для всех языков, не равна структуре ни одного из реальных языков. Где-то она соответствует латинской, где-то французской, где-то даже «восточной». Важно, что структура мысли, общая для всех языков, и многообразная структура языковых выражений теперь разграничиваются.
В XIX и особенно в XX вв количество известных науке языков резко увеличилось. Описание всех языков по образцу европейских (с выделением в каждом из них шести падежей, тех же времён, как и в европейских языках, и т. д.) явно искажало природу этих языков. Поэтому учёные в XIX — первой половине XX в. отвергли идеи о какой-то универсальной структуре, лежащей в основе всех языков. Возобладало убеждение, что каждый язык устроен по-своему. Труды в духе «Грамматики Пор-Рояля» (их писали до конца XIX в.) стали считать «ребяческими», по выражению выдающегося языковеда Ивана Александровича Бодуэна де Куртенэ. Сама грамматика А. Арно и К. Лансло долгое время считалась безнадёжно устаревшей. И только во второй половине XX в., когда уже был накоплен значительный материал о языках самого разного строя, вновь стало возможным выдвинуть вопрос об общей основе всех языков мира. Сделал это американский учёный Ноам Хом-ский (см статью «Сходство и различие языков. Человек и язык. Ноам Хомский»).

Европейская традиция очень долго была не самой развитой; грамматики уступали тому, что создали Панини и Сибавейхи, не существовало развитой традиции составления словарей, фонетика описывалась очень неточно. Но тем не менее именно эта традиция оказалась самой перспективной и не прекратила своего развития.
Первым шагом вперёд стали появившиеся в XIII—XIV вв. философские грамматики. Следующим шагом стали грамматики эпохи Возрождения (XV—XVI вв.), которые описывали разговорные языки Европы: испанский, итальянский, немного позже французский, английский и др. К тому времени латынь уже уступала место новым литературным языкам на разговорной основе, на которых писали такие замечательные писатели, как Данте Алигьери, Фран-ческо Петрарка, Джефри Чосер. Но ни один из них не мог заменить латынь как язык общеевропейской культуры: ни одно из вновь складывавшихся европейских государств не имело политического, экономического и культурного господства над другими. И при этом ни одно государство, даже островная Великобритания, не стало закрытой страной (как это немного позже произошло с Японией). Активно развивались торговые и дипломатические связи. Чтобы их поддерживать, уже было недостаточно знать латынь, надо было учить языки друг друга. К тому же эти языки принадлежали к одной семье — индоевропейской (за редким исключением вроде венгерского) — и были похожи друг на друга.
Всё это способствовало освоению иностранных, но не «варварских» языков и наталкивало учёных на новую для той эпохи идею: языков много, и при этом все они — варианты единого человеческого языка. Перед наукой о языке встали новые задачи: описать иностранные языки и, главное, сравнить их. Уже в XVI в. появились грамматики не только разных европейских языков, но и первые грамматики китайского, турецкого и других языков, которые обычно сочиняли католические миссионеры. Все традиции изучения языка были закрытыми, и только европейская стала открытой, что и обусловило её дальнейшее развитие.

Во всех традициях каким-либо образом выделялась первичная единица грамматики, одновременно выступавшая и как первичная единица словарного состава языка (в Китае, где грамматика не выделялась, такая единица выступала только как словарная), Если грамматика строилась аналитическим путем, то эти единицы задавались заранее и грамматика сводилась к описанию этих единиц, их классификации и правил сочетания. Словари представляли собой списки этих единиц с толкованиями и прочими пояснениями. В синтетических индийских грамматиках эти единицы получались по определённым правилам. Нетрудно догадаться, что речь идёт о словах.
Наука о языке привыкла оперировать понятием «слово». Однако швейцарский языковед первой половины XX в. Шарль Балли (1865—1947) справедливо писал: «Понятие слова обычно считается ясным; на деле же это одно из наиболее двусмысленных понятий, которые встречаются в языкознании». Попытки дать строгое определение слова в науке последнего столетия наталкивались на очень большие препятствия. Любое более или менее чёткое определение слова в чём-то расходилось с традицией или языковой интуицией носителей языка. Некоторые лингвисты, особенно в США, пытались обойтись вообще .без понятия «слово», но этот подход ещё больше противоречит нашей интуиции. Любой носитель языка, даже неграмотный, имеет некоторое осознанное или неосознанное представление о слове. Такие представления отразились и в лингвистических традициях.
При этом в разных традициях представление о слове не вполне одинаково. В европейской традиции отражено представление о слове как 'о достаточно сложной структуре. Наука последних трёх-четырёх веков выработала представление о том, что слово членится на значимые части: корни, приставки, суффиксы, окончания. Однако античная традиция эти части не выделяла, слово (кроме составного вроде благоговение) считалось нечленимой единицей (за исключением членения на звуки, моры и слоги). Например, склонение слова по падежам воспринималось не как смена окончаний, а как видоизменение слова в целом.
У арабов и индийцев слово также выступало как сложная единица. Однако жёсткая структура арабского корня требовала выделить корень как особую единицу, отличную от слова: слово состоит из корня, его огласовки (подобной словоизменению у греков) и «добавок» — прежде всего суффиксов. Поэтому в арабской традиции выделялись две главные единицы: слово и корень. Особо выделялся корень и у индийцев. Иногда даже считают, что понятия «корень», «суффикс» и т. д. пришли в европейскую науку в XVI—XVII вв. с Востока.
Иначе представляли себе слово в дальневосточных традициях. Несколько упрощая, можно считать, что в японском языке окончания (суффиксы словоизменения) не отграничиваются от служебных слов. В качестве знаменательного слова понимается то, что в русском языке называется основой слова (корень или корень вместе с суффиксами). Если бы по-японски описывался русский язык, то считалось бы, что в последовательности на столиках слов не два, а три: на, столик, ах. Но член предложения здесь всего один. С точки зрения японцев, предложение состоит не из слов, а из более сложных единиц.
Наконец, в Китае «цзы» — это не только иероглиф и слог, но и слово. Именно «цзы» заносилось в словари. Конечно, «цзы» как словарная единица обладала значением. В вэньяне слог, корень и слово почти всегда совпадали. В современном языке помимо значительно большего количества многосложных заимствований есть и сложные слова, состоящие из нескольких корней. Однако, как показывают психологические опыты, для языкового сознания даже современного китайца эти сложные слова скорее воспринимаются как нечто вроде русских фразеологизмов (железная дорога, детский сад). Чисто грамматические элементы трактуются как служебные («пустые») слова, поэтому в китайской традиции не было необходимости различать слово и корень.
Итак, во всех традициях было понятие «слово», но свойства этой единицы могли не совпадать. Вероятно, и сходства, и различия традиций здесь отражают некоторую объективную реальность, которую невозможно прямо наблюдать. Понятие «слово» по своей природе психологично. В мозгу человека хранятся готовые «блоки», из которых по определённым правилам строится речь. Эти «блоки» не должны быть ни слишком краткими (тогда бы усложнились правила построения речи), ни слишком длинными (иначе перегружалась бы память). Можно предположить, что оптимальная «средняя» единица хранения — слово.
Помимо нашей интуиции и анализа традиций на это заключение наталкивает и анализ речевых расстройств, в частности вызванных травмами, связанными с повреждениями отдельных участков мозга. Во время Великой Отечественной войны такие травмы изучал выдающийся психолог Александр Романович Лурия (1902—1977). Вот попытка одного из раненых передать содержание фильма: «Одесса! Жулик! Туда... учиться... море... во... во-до-лаз! Арме-на... па-роход... пошло... ох! Батуми! Барышня... Эх! Ми-ли-ци-о-нер... Эх!.. Знаю!.. Кас-са! Денег. Эх!.. Папиросы». Очевидно, у этого человека не повреждён участок мозга, где хранятся слова, но нарушен механизм построения предложения. Лурия описал и другое расстройство речи, при котором, наоборот, предложения строятся правильно, но повреждён участок мозга, связанный с хранением слов, из-за чего словарь очень обеднён, слова заменяются междометиями или словами с самым общим значением. Таким образом, разные элементы языка существуют в мозгу раздельно. Поэтому реальная речь неизмеримо сложнее, чем просто комбинация слов.
Итак, слово — это прежде всего единица, хранящаяся в памяти человека. Собственно лингвистические свойства слова могут быть и не
616
во всём одинаковыми, что отражается в разных традициях. Любая традиция так или иначе опиралась на интуицию говорящих и слушающих, а значит, на свойства того языка, для которого традиция создавалась.

Если язык культуры неизменен и ему надо специально учиться, то неизбежно встаёт задача установить языковую норму, предохраняющую его от порчи и искажений. Конечно, представление о норме есть у всех, когда деревенский житель передразнивает «неправильно» говорящего жителя другой деревни, он отстаивает норму так же, как школьный учитель, снижающий ученику оценку за ошибки в речи Однако на бытовом уровне норма поддерживается стихийно и бессознательно, а язык культуры может распространяться лишь при условии сознательного подхода к норме.
Грамматика Панини и другие древнеиндийские грамматики сами становились источником нормы: то, что построено по их правилам, соответствует норме. Если же традиция ориентировалась на уже существующие тексты, как было во всех традициях, кроме индийской, то требовалось определить, что служит источником нормы хотя бы потому, что разные тексты могли противоречить друг другу.- в одном, например, слово склоняется так, а в другом — иначе.
Многое зависело от того, были ли нормативные тексты священными. Религиозный характер Корана для арабов или латинской Библии для средневековой Европы снимал проблему отбора образцовых текстов: всё, что там есть, — правильно. Но со священными текстами возникала трудность: в них могло чего-то не хватать Арабские учёные решали проблему по-разному. Одни считали, что самый «чистый» язык у кочевников-бедуинов, которые мало соприкасались с другими народами и диалект которых не испытал ни персидского, ни греческого влияния Авторы грамматик и словарей ехали к бедуинам, слушали их диалект и дополняли норму Учёные другой школы никуда не ездили. Эти грамматисты исследовали свою собственную речь. Они сами восстанавливали недостающие формы, обычно по аналогии. Все эти методы работали, поскольку тогда язык Корана ещё не очень отличался от бытового. Те же методы дополнения нормы и те же споры характерны и для античности: язык культуры там тоже мало отличался от разговорного. Поэтому источником нормы могли быть не только тексты, но и реальный обиход, и интуиция самого грамматиста. В связи с этим возник спор так называемых аналогистов и ан ом ал ист о в. Ана-логисты считали, что всё в языке закономерно, поэтому грамматист может сочинять те или иные слова и формы по аналогии с уже известными. Аномалисты в ответ заявляли, что в языках исключений больше, чем правил, общих законов нет, а потому норму можно извлекать только из реального обихода. В средневековой Европе, где латынь уже никто не мог считать родным языком, усвоенным в раннем детстве, оба способа дополнения нормы стали непригодны. Однако можно было использовать многотомную грамматику Присциана, из которой брали всё, чего не было в переводе Библии.

Однако если есть единственный язык, содержащий истинные имена всех явлений, то ясно, что развиваться он не может и не должен — его
можно только забывать и портить. Языковед Александр Матвеевич Пешковскии (1878—1933) отмечал, что из всех идеалов языковой идеал — единственный, который лежит всегда позади. В древности и Средневековье считалось, что задача языковеда — восстановить истину, т. е. древнее состояние языка.
Сейчас область языкознания, изучающая происхождение слов, называется этимологией. Этимология сложилась ещё в античности; сходные области знаний были и у других народов, например у арабов и японцев. В то время она считалась наукой не о древних, а о «настоящих» значениях слов, которые существовали и будут существовать всегда, но оказались забытыми людьми.
Как определить идеальный язык, каждая традиция решала по-своему. Иногда за образец брали самые древние памятники. Например, японские учёные (кокугакуся) много десятилетий занимались реконструкцией японского языка эпохи создания древнейших поэтических памятников (VIII—X вв.), пытаясь изгнать из бун-го всё, что появилось в нём позже. В других случаях авторитетным становился священный текст (как Коран у арабов, латинский перевод Библии у европейцев) или признанный шедевр литературы (латынь Цицерона и Вергилия, аттический диалект Платона).