Рубрика 'История лингвистических открытий'

Есть вечные вопросы лингвистики, на которые наука пытается ответить с древности и до наших дней. Что такое язык? Как он устроен? Как функционируег? Как изменяется и развивается? Несмотря на многовековое развитие лингвистики, их нельзя считать решёнными. Сегодня эти вопросы представляются ещё более неизученными, чем это казалось, например, в начале XX столегия.
В XIX—XX вв. лингвисты достигли значительных успехов, но лишь в отдельных областях. В XIX в. был разработан сравнительно-исторический метод, позволивший реконструировать праязыки, от которых не осталось никаких текстов Открытия, подтверждающие достоверность построений лингвистов, совершаются до сих пор. В XX в. лингвисты сосредоточились на совсем иной проблеме: они разрабатывали строгие процедуры формального изучения фонологии и грамматики, вернувшись на более высоком уровне к вопросам, которыми занимались ещё в древней Александрии. Правильность метода получила убедительное подтверждение: были созданы системы автоматического перевода — например, с французского или японского языка на русский (правда, удаётся переводить лишь узкоспециальные тексты, да и перевод нуждается в дополнительном редактировании). Если бы не существовало строгого описания языка, это было бы невозможно — ведь человек, работая с текстом, опирается на свою интуицию, а машине доступен лишь формальный анализ.
Однако и реконструкция праязыков, и описание фонологии и грамматики — лишь небольшая часть проблем, связанных с человеческим языком Очень многого наука о языке ещё не знает и не умеет На каждый из четырёх «вечных вопросов лингвистики» у науки есть ответы, но все они неполны.
Фердинанд де Соссюр дал первый строгий ответ на вопрос, что такое язык. В голове каждого говорящего существует некоторый механизм, позволяющий людям говорить, слушать, писать, читать. Этот механизм можно описать с помощью некоторого количества правил, и структурная лингвистика сосредоточилась на том, чтобы выяснить их Но теперь ясно, что подобного представления о языке недостаточно. Гораздо более глубокое (и одновременно менее строгое) понимание языка как человеческой деятельности ещё раньше предложил Вильгельм фон Гумбольдт. Оно требовало учитывать многое из того, что лингвистика никогда всерьёз не изучала или только начинает изучать,
Казалось бы, дальше всего наука продвинулась в изучении вопроса, как устроен язык Если сравнить изучение языка и изучение человеческого организма, то эта часть лингвистики соответствует анатомии. «Анатомия» языка распадается на две части: фонологические, грамматические и семантические правила (это язык в смысле Сос-сюра) и механизмы производства и восприятия речи у человека. Что касается правил, то довольно хорошо известно, как устроены фонологические системы языков. Уже про морфологию можно сказать далеко не всё, серьёзных успехов в теоретическом синтаксисе удалось добиться лишь в 60-х гг. XX в., а теоретическая семантика (наука о значениях) во второй половине XX в. сделала только первые шаги. Если говорить о механизмах, то устройство голосовых органов человека вполне выяснено, но о механизмах мозга учёные знают пока очень мало.
Весь XIX в. европейская наука изучала вопрос, как развивается язык. В XX в. он отошёл на второй план, но многие учёные продолжали и продолжают им заниматься. В этой области сделано уже немало. Накоплено очень много фактов (либо реально засвидетельствованных, либо реконструированных), выдвинуты гипотезы о причинах изменений в языке. Но не существует теории, которая могла бы обосновать, почему те или иные языки развивались именно так, а не иначе.
Самый сложный вопрос, к решению которого наука только приступает, — как функционирует язык? Это как бы физиология науки о
658
языке. Как человек пользуется заложенным в нём механизмом? Как говорит и как воспринимает речь других людей?
И наконец, всё ещё неясен, строго говоря, и сам предмет языкознания. Лингвистика изучает единый человеческий язык, предстающий в виде множества конкретных языков. Каждый из них имеет свои особенности, но у всех языков есть и нечто общее.
Большинство лингвистов, и это естественно, всегда занимались и занимаются изучением конкретных языков, а не языка Лишь немногие учёные — В. фон Гумбольдт, Ф. де Соссюр, Н. Хом-ский и некоторые другие — осознанно ставили перед собой задачу выделить свойсгва «языка вообще». Если о языках известно уже достаточно много, то о языке и его свойствах — намного меньше. Итак, нерешённых задач в лингвистике гораздо больше, чем решённых.

Жизнь швейцарского учёного Фердинанда деСоссюра (1857—1913), внешне небогатая событиями, была полна внутреннего драматизма. К концу жизни все, включая самого учёного, считали его неудачником, ярко начавшим карьеру, но не оправдавшим надежд. Через несколько лет после смерти к Ф. де Соссюру пришла всемирная слава благодаря книге, которую он не писал и не собирался писать.
Фердинанд де Соссюр родился во франкоязычной части Швейцарии недалеко от Женевы в семье, давшей миру выдающихся учёных, главным образом геологов и биологов. Интерес юноши к языку и его законам определил выбор университета. В 70-х гг. XIX в. главной областью занятий языковеда считалась индоевропеистика, а все лучшие учёные работали в Лейпциге. И юноша поехал учиться туда. Он очень быстро овладел всеми премудростями индоевропейского языкознания и в 20 лет (случай небывалый в мировой лингвистике) написал болыщ- ю по объёму и важную но значению книгу «Мемуар о первоначальной системе гласных в индоевропейских языках», которая была издана в 1879 г. В ней молодой учёный предложил совершенно новые, опережавшие время идеи. Исходя лишь из соображений системности языка, он выдвинул гипотезу о существовании в праиндоев-ропейском языке особых фонем, которые не сохранились ни в одном известном языке, но повлияли на произношение соседних гласных. Он назвал эти фонемы ларингалами (от греч. «larynx» — «глотка»). Уже после смерти Ф. де Соссюра оказалось, что во вновь открытом хеттском языке, одном из древнейших известных нам индоевропейских, ещё сохранялся один из ларингалов. Гипотеза подтвердилась! Кстати, именно из этой книги Иван Александрович Бодуэн де Куртенэ взял термин «фонема», придав ему новый смысл.
Однако книга принесла начинающему учёному не только известность, но и много неприятностей. Ведущие учёные Германии не приняли идей Ф. де Соссюра, сочтя их слишком смелыми. К тому же незадолго до выхода книги в свет вспыхнула франко-прусская война (1870—1871 гг.), которая закончилась разгромом французской армии. Ф. де Соссюр был швейцарцем, но говорил по-французски и не мог быть для немецких учёных «своим». Его труд подвергли уничтожающей критике. Защитив диссертацию, Ф. де Соссюр покинул негостеприимную Германию и переехал в Париж, где работал более десяти лет, а затем вернулся в родную Женеву и до конца жизни преподавал в Женевском университете. Он написал немного, опубликовал ещё меньше. Юношеский труд остался единственной изданной при жизни книгой. Ранняя известность была забыта. Умер учёный сравнительно рано. А в 1916 г., через три года после его кончины, появился «Курс общей лингвистики*, обессмертивший его имя. История «Курса...>> такова. Фердинанд де Соссюр крайне резко относился к языкознанию своего времени, которое интересовалось только историей языка и исследовало изолированные явления (вроде перехода одного звука в другой) безо всяких попыток выяснить, как эти явления связаны между собой. Однако он ничего по этому поводу не писал, говоря друзьям, что о книге «нельзя и помышлять», пока его идеи не приобретут «завершённые формы». Лишь под конец жизни Ф. де Соссюр стал вести курс общей лингвистики. Он трижды прочёл этот курс, импровизируя перед студентами и часто придумывая что-то новое на ходу. Например, на одной лекции он сказал студентам: «Давайте зачеркнём термины „понятие" и „акустический знак" и заменим их на „означаемое" и „означающее"». Сегодня без двух последних терминов невозможно представить лингвистику. Когда Фердинанд де Соссюр умер, двое его коллег по университету, — крупные лингвисты Шарль Бал-ли (1865—1947) и Альбер Сеше (1870—1946) — решили в память о нём издать этот курс. Они собрали у студентов конспекты, свели на их основе трижды прочитанный курс в один, кое-что добавили от себя и издали труд под именем старшего коллеги, хотя авторов на самом деле было трое.
«Курс общей лингвистики» Фердинанда де Соссюра очень скоро стал известен во всём мире и был переведён на многие языки. Часто его называют важнейшим лингвистическим трудом XX столетия. Самое большое впечатление произвели три идеи швейцарского учёного: о разграничении языка и речи, языке как системе знаков и различии синхронии и диахронии.

Все традиции так или иначе описывали звуковой строй языка. Однако представления о звуках у разных народов отличались. Очень часто в различных традициях — от античной до китайской — смешивали звуки и письменные знаки; одним термином называли и звуковую, и соответствующую письменную единицу, как в китайском «цзы» и греческом «грамма» (отсюда термин грамматика, вначале означавший «обучение письму»). Разный характер письменностей в той или иной степени обусловил представления соответствующего народа о звуках своего языка.
Нам кажется естественным и единственно возможным то представление, которое отражено в письменности родного языка и закреплено школьным обучением. Первичная единица — звук (или, точнее, фонема). Звуку в общем соответствует буква алфавита. Звуки группируются в слоги. Границы слогов не всегда ясны в отличие от границ звуков. Звуков всего несколько десятков, и их можно сосчитать. Слогов много, а количество слогов, например, в современном русском языке вряд ли может кто-либо точно назвать. Отметим, что в европейской традиции, начиная с античных руководств по стихосложению, выделяется ещё одна единица, именуемая м 6р о и, — промежуточная между звуком и слогом. Слог с простым кратким гласным равен море; если в нём долгий гласный или дифтонг (двойной гласный, вроде английского [oil] в слове hope), в нём две моры. Для русского языка, где нет долгих гласных и дифтонгов, выделение моры мало что даёт, но оно содержательно для латыни или немецкого.
Представление о слоге как о единице, производной по отношению к звуку, вполне годится для русского языка, латыни или санскрита. В этих языках сочетаемость звуков между собой довольно свободна, а структура слога может быть очень сложной. Например, в русском языке вполне нормально сочетание четырёх согласных подряд: встреча, всхлип. Слово может состоять из любого количества слогов и звуков. Поэтому и индийская, и европейская традиции исходят из первичности звука.
Несколько по-иному рассуждают арабы. В арабском языке есть особенность, непривычная для нас. Арабский корень обычно состоит из трёх (изредка двух) согласных, разделённых гласными. Эти гласные изменяют грамматическое значение слова, выполняя ту же роль, что и окончания в русском языке. Таким образом, гласные передают грамматическое, а согласные — лексическое значение слова. Отсюда особенности арабской письменности и арабской традиции. Там тоже исходная единица — звук, но в качестве звуков рассматривают лишь согласные (а также долгие гласные, которые постоянно входят в состав корня), эти звуки обозначают буквами. Краткие гласные, напротив, рассматривают не как отдельные сущности, а как характеристику, присущую слогу или же слову в целом (примерно так же мы воспринимаем ударение). В арабском языке от согласного переходят прямо к слогу, а гласный отдельно не выделяют. На письме краткие гласные не обозначают вообще.
Ещё более непривычен японский подход. Вот, например, рассуждения видного японского учёного Синкити Хасимото, работавшего в 30-х гг. XX в. и знакомого с европейским понятием фонемы. Он утверждал, что слова яма («гора») и мацури («праздник») любой человек легко разделит на «звуки»: я-ма, ма-иу-ри, при этом -ма в яма има- в мацури легко отождествляются. Можно идти дальше и выделить фонемы: й-а-м-а, м-а-ц-у-р-и, но это членение уже трудно провести без специальной подготовки. Для нас эти рассуждения звучат странно, однако для японской традиции они вполне естественны. Первичная звуковая единица в этом языке, строго говоря, соответствует не слогу, а море: скажем, слово хогэн («диалект», о в этом слове долгое) принято членить так хо-о-гэ-н; соответствующим образом это слово и пишется. Японская поэзия, как и древнегреческая, основывалась на счете мор, а не слогов Однако если греки помимо мор выделяли звуки, то японцы не членили моры на части Понятие звука в нашем смысле появилось в Японии лишь после знакомства с европейской лингвистикой и латинским письмом, но и сейчас японцы считают латинскую письменность трудной, поскольку европейцы членят «звуки» на трудно воспринимаемые части Дело в языковой интуиции японцев В японском языке почти нет закрытых слогов и сочетаний согласных, мор ненамного больше, чем фонем Поэтому воспринимаются не единичные звуки, а их устойчивые сочетания — моры
Наконец, в Китае первичной единицей считался целый слог, которому соответствовал иероглиф. Термин «цзы» означал и то и другое Количество слогов, конечно, больше количества фонем, но исчисляется сотнями и еще в древности было подсчитано Для китайского языкового сознания слог особенно важен и потому, что он, за редким исключением, имеет значение Вначале китайская наука вообще не членила слоги, а в VIII—X вв, как уже говорилось, появились фонетические таблицы Здесь слог делился на начальную нерифмующуюся — иници ал ъ, и конечную рифмующуюся —финаль Эти единицы больше сходны с нашими звуками (фонемами), но слог никогда не рассматривался как сочетание инициали с финалью (так могли рассуждать лишь европейцы) Наоборот, слог, объединенный общим тоном, был первичен, а инициаль и финаль, выделявшиеся лишь «разрезанием» иероглифа, считались его частями Но если инициаль обычно равняется одному согласному, то финаль очень часто имеет сложную структуру, например, слог -юань- делится на инициаль й- и финаль -уанъ. Однако вплоть до знакомства с европейской наукой и европейскими письменностями финаль в Китае никак не членили

С проблемой картин мира тесно связана и другая вечная проблема — проблема языка и мышления. Очевидна прямолинейность многих прошлых представлений о том, что язык лишь пассивно отражает действительность. Язык — не зеркало мысли, мысль не только высказывается при помощи языка — она от него зависит, язык не только её оформляет, но и формирует. Отграничение языка от мысли, господствовавшее в структурной лингвистике, позволяет изучить язык лишь до определённых пределов
Проблема языка и мышления, как и многие другие фундаментальные проблемы, не может быть решена средствами одной лингвистики. Становится ясно, что лингвистика — зто лишь часть комплексной науки о мыслительной деятельности человека. В эту науку входят и психология, и логика, и теория познания, и вычислительная математика. При таком понимании лингвистики из науки о правилах языка она должна превратиться в науку, изучающую человеческую деятельность. Лингвистика изучает теперь не только мыслительную деятельносгь человека, но и его социальную деятельность. Помимо комплексной науки о человеке лингвистика входит и в комплексную науку об обществе.
Обе большие науки только начинают создаваться. О языке известно, пожалуй, больше, чем о многих других видах человеческой деятельности, но всё ещё очень мало. Мы лишь частично можем ответить на вопрос о том, как человек говорит, и почти ничего не в состоянии сказать о том, почему и для чего он это делает. Решение фундаментальных проблем науки о языке — дело будущего.

Теория речевых актов, лингвистика пресуппозиций, лингвистика текста — все эти новые области науки о языке имеют несомненное прикладное значение. Один из примеров — реклама, столь агрессивно вторгающаяся в жизнь современных людей. Чтобы реклама была действенной, нужно уметь её правильно делать. И сейчас рекламные агентства активно используют услуги лингвистов. Рекламу можно рассматривать как частный случай речевого воздействия на человека. Таковы же политическая агитация и пропаганда тех или иных норм поведения, например призыв мыть руки перед едой или не переходить улицу на красный свет. Существует специальная область лингвистики, тесно связанная с психологией, — теория речевого воздействия. Любые хорошие идеи можно скомпрометировать неумелой их пропагандой и, наоборот, откровенная демагогия может быть очень красиво «упакована» Теория речевого воздействия изучает именно правила «упаковки» независимо от передаваемого содержания.
Вплоть до начала XX столетия казалось, что лингвистика — оторванная от жизни наука. Теперь она все больше служит практическим потребностям. Её заслуги — и рациональные методы преподавания иностранных языков, и разработка машинного перевода, и подготовка орфографических реформ, и выработка языковой политики. Пожалуй, самое главное сейчас — общение человека с машиной. В 40— 50-х гг., когда была создана первая вычислительная техника, казалось, что это задача инженеров и математиков. Но выяснилось, что люди и машины слишком часто не понимают друг друга. Чтобы разработать язык общения человека и машины, надо знать, как устроен язык, на котором общаются люди. Следовательно, развитие компьютерной техники невозможно без участия лингвистов.
Отношения между теорией и практикой всегда двусторонние. Практика нуждается в теории,
но и сама ставит перед теорией вопросы, двигающие её вперёд. Создание новых алфавитов в бывшем СССР потребовало развития фонологии, потребности агитации и рекламы ведут к разработке теории речевого воздействия и, конечно, много нового в теоретической лингвистике появилось благодаря развитию компьютерной техники и информатики.
Даже начатое когда-то Гумбольдтом изучение национальных картин мира может иметь прикладной аспект. Сейчас американская реклама, наполненная словом современный и образами из жизни гигантского города, распространяется по всему миру. Но оказалось, что в Австрии, например, она часто не даёт эффекта Эта страна довольно консервативна, здесь ценятся слова и образы, связанные с нетронутой природой. Поэтому в австрийской рекламе ключевое слово — традиция, и американская картина мира не принимается Тем более неоднозначно американская реклама воспринимается в России или где-нибудь в Африке. Другой современный пример. Президент России Борис Николаевич Ельцин на встрече с японским премьер-министром Рютаро Хасимото заявил: «Будем называть друг друга только по именам: Борис и Рю». Он хотел, чтобы между ними установились более доверительные отношения Никто не подсказал президенту, что так можно говорить с американцем, немцем, но не с японцем. Японца, если он взрослый мужчина, по имени могут называть только старшие члены семьи: родители или старшие братья. Фраза возымела обратное действие по сравнению с ожидаемым.
Имеет практическое значение и проблема пресуппозиции Обучаясь иностранному языку, сравнительно нетрудно запомнить слова и грамматические конструкции, но гораздо сложнее освоить то, о чём принято обычно умалчивать
в иноязычном обществе. Проблема пресуппозиций встаёт и при автоматическом переводе, и при любом диалоге человека с машиной. Как научить машину понимать пресуппозиции, необходимые для восприятия текста? Как передать машине картину мира? Эти вопросы поставлены, но пока не решены. Фактов накоплено много, однако до создания теории ещё очень далеко.

Новые проблемы легли в основу новых лингвистических дисциплин. Одна из них — теория речевы х а к т о в. Она изучает говора ше как действие — те случаи, когда слово становится делом. Фразы Я объявляю собрание открытым; Я обещаю выполнить работу к маю; Я лишаю сына наследства сами по себе являются действиями. Говорящий совершает действие, произнося определённые слова, и в этом состоит содержание его высказывания (подробнее см. статью «Высказывание и диалог»). Поразительно, что лингвистика до недавнего времени не замечала этих высказываний. Между тем они могут многое дать при изучении языка и вообще человеческого поведения. Лингвистика здесь смыкается с психологией и социологией.
Ещё одна новая дисциплина — лингвистика пресуппозиций. Как писал один из крупнейших российских языковедов Владимир Андреевич Звегинцев (1910—1988), лингвистика помимо науки о том, как человек говорит, становится также и «наукой о том, как (и почему) человек молчит» (или, точнее, умалчивает). Изучаемые в
большинстве традиционных грамматик полные предложения очень часто выглядят неестественно. Они встречаются лишь в учебниках языка да в некоторых особых стилях языка — например, в деловых бумагах, где важно однозначное понимание. Обычно люди говорят совсем не так Несколько преувеличенно естественная речь передана в старом английском анекдоте, состоящем из трёх разговоров врача с пациенткой:
— Ожог? — Ушиб. — Компресс.
— Лучше? — Хуже. — Ещё компресс.
— Лучше? — Здорова. Сколько? — Ничего. Такой немногословной пациентки я ещё не видел.
Ясно, что обычный лингвистический анализ мало поможет в исследовании подобного диалога. Тем не менее любой носитель русского языка всё прекрасно поймёт. Можно каждое неполное предложение «развернуть» в полное. Например, слово компресс в данной ситуации соответствует предложению Вы должны положить компресс на ушибленное место, а сколько — предложению Сколько я должна вам заплатить за лечение? Оба участника диалога обладают некоторой общей суммой знаний, которую отнюдь не нужно выражать словесно. Такие невыражаемые, однако существенные для говорящих и слушающих знания называются в лингвистике пр есуппозиц и ям и (от лат. ргае — «впереди», «перед>> и suppositio — «предположение»). Роль пресуппозиций исключительно велика в бытовой речи, что даёт возможность значительно сокращать произносимое. Она гораздо меньше при интеллектуальном общении (например, когда учёный излагает научную концепцию или учитель объясняет новый материал). Но и здесь какая-то общность пресуппозиций необходима, иначе люди не поймут друг друга.
Пресуппозиции могут скрываться в значениях слов. В этом случае значение делится на две части: утверждаемую (ассерцию) и пресуп-позиционную. Так, в значении слова холостяк компонент 'не состоящий в браке' относится к утверждаемой части, а компоненты 'лицо мужского пола' и 'достигший брачного возраста' — к пресуппозиционной. Различие между этими частями проявляется при отрицании, которое воздействует на утверждаемую часть, не затрагивая пресуппозиции. Так, говоря Валя не холостяк, мы не отрицаем того, что Валя — взрослый мужчина.
Пресуппозиции заключаются не только в опускаемых словах. В предложении Я приду к тебе ничего прямо не опущено, но в зависимости от ситуации оно может содержать в себе простое сообщение, обещание, угрозу или ещё что-то. Изучая пресуппозиции, необходимо выйти за рамки языкового материала и учесть все условия, в которых говорящий и слушающий общаются с помощью языка, а также их психологию.
Лингвист уже не может ограничиться анализом изолированных предложений, он должен уметь изучать целый текст. Одно из перспективных направлений современной науки о языке — лингвистика текста. Она изучает правила, по которым строится связный текст: способы связи (прежде всего семантической) между предложениями, средства, позволяющие начать текст, сменить его тему или, наконец, завершить его, и т. д.

Трудности в этой области связаны с изучением процессов, происходящих в моз1у человека. Не всякую деятельность мозга можно исследовать напрямую, и информацию получают, наблюдая за речью детей, а также людей, страдающих речевыми расстройствами (афазиями). У ребёнка речевой механизм формируется постепенно, на глазах наблюдателя, а у больного с повреждёнными участками мозга этот механизм частично выходит из строя. В том и другом случае видно, что речевой механизм неоднороден и состоит из различных «блоков», находящихся в разных местах мозга. У ребёнка эти «блоки» начинают функционировать в разное время, а у больного иногда выходит из строя один «блок» при нормальной работе других. Такие исследования на стыке лингвистики, психологии и физиологии ведутся уже несколько десятилетий, в том числе и в нашей стране. Начал их в 40-х гг. известный психолог Александр Романович Лурия.
До недавнего времени в лингвистике была принята так называемая концепция «чёрного ящика»: не важно, что происходит у человека в мозгу, задача учёного — изучать то, что человек говорит. Как разобраться в речевой деятельности человека, если прямой доступ к мозгу невозможен? Один из способов — наблюдение над самим собой. Такое наблюдение называется интроспекцией (от лат. introspectare — «смотреть внутрь»). Каждый лингвист — одновременно и носитель некоторого конкретного языка, и носитель языка вообще. Он сверяет результаты исследований с тем, что хранится в его мозгу. Всегда какие-то решения, даже логически безукоризненные, отбраковываются как интуитивно неприемлемые. Структурная лингвистика, особенно в американском варианте,
пыталась ради строгости описания полностью исключить интуицию и интроспекцию из научного оборота. Однако реально опыт лингвиста заменялся опытом другого человека — носителя изучаемого языка. В наше время стало окончательно ясно, что обойтись без самонаблюдения и учёта языковой интуиции нельзя. Более того, языковая интуиция сама становится предметом изучения. Для того чтобы общаться с помощью языка, недостаточно владеть запасом слов и грамматическими правилами. Общение будет успешным, если строить высказывания так, чтобы слушающий понял их; сокращать их ровно настолько, насколько это возможно; выражать целую гамму оттенков смысла одновременно, привлекая для этого и впеязы-ковые средства, и многое другое. Лингвисты до сих пор не объяснили, как всем нам удаётся решать задачи такого рода.

К началу XX в. была достаточно изучена лишь одна индоевропейская языковая семья, сейчас уже реконструировано развитие значительного числа языковых семей разных континентов. В то же время для многих языков и языковых семей Америки (особенно Южной), Австралии, Новой Гвинеи, Африки пока нет сколько-нибудь достоверных сравнительно-исторических исследований. Даже в хорошо изученных в языковом отношении регионов ещё есть языки загадочного происхождения вроде баскского или айнского, родственные связи которых по-прежнему неизвестны. Успехи сравнительно-исторического изучения многих семей дали учёным возможность пойти дальше и поставить вопрос о более древней истории языков, о так называемых макросемьях. В России с конца 50-х гг. активно развивается гипотеза, именуемая но с трат и-ческой (pi лат. noster — «наш»), об очень древних родственных связях между индоевропейскими, уральскими, алтайскими, афразийскими и, возможно, некоторыми другими языками. Позже к ней добавилась сино-кавказская гипотеза об отдалённом родстве между китайско-тибетскими, енисейскими, западно- и восточнокавказ-скими языками. Пока обе гипотезы окончательно не доказаны, но в их пользу собрано много достоверного материала.

Более всего лингвистика продвинулась в фонологии. Имеется универсальная теория дифференциальных признаков (см. статью «Структура языка и языковые союзы. Николай Сергеевич Трубецкой»), позволяющая единообразно описывать системы фонем любых языков. Но это не значит, что в фонологии все проблемы уже решены. Стало ясно, что нельзя ограничиться лишь изучением звуковых противопоставлений, различающих смысл. Речь иностранца может быть вполне понятной, но воспринимается как неестественная из-за каких-то других, «не тех» признаков. Система фонем у жителей соседних деревень может быть одинаковой, но выговор друг друга они ощущают как чужой. Анализ такого рода явлений лишь начинается. Мало изучены ударение, интонация, тон; здесь даже в хорошо известных языках делаются неожиданные открытия.
Очень хотелось бы иметь универсальную систему, которая позволила бы описывать морфологические системы языков. Такой системой могла бы стать универсальная система грамматических категорий. В неё должны войти и привычные нам категории (падеж, число, время), и более «экзотические», выражающие, например, такие грамматические значения- совершается ли данное действие в первый раз или нет, вежливость или невежливость по отношению к собеседнику. Главная трудность заключается даже не в том, что отсутствуют описания многих языков, а в том, что недостаточно изучено само понятие грамматического значения Часго, описывая какой-нибудь «экзотический» язык, исследователь видит: перед ним несомненно грамматическая форма, но неясно, что она значит.
Попытки втиснуть всё в рамки привычных категорий приводят к неверным выводам. В японском языке одну из грамматических форм долго описывали как форму совершенного вида, как в русском. На самом деле она означает, что данное действие совершают как подготовительное для какого-то другого, более важного. Например, фраза Он отчеркнул текст красным карандашом с глаголом отчеркнуть в этой форме значит, что он это сделал не для того, чтобы, допустим, поупражняться в пользовании карандашом, а для того, чтобы потом прочесть отчёркнутое ученикам. Если подобная грамматическая категория существует хотя бы в одном языке, значит, её нужно ввести в лингвистическую теорию, предусмотреть при составлении каталога грамматических категорий в языках мира.
Для этих целей очень важны недавно появившиеся исследования грамматики не от формы к смыслу, как обычно, а от смысла к форме (такие исследования иногда называют функциональными грамматиками). Описывая язык, обычно сначала выделяют по формальным признакам грамматические формы, а потом выясняют, что они значат. Но бывает полезно действовать наоборот: основываясь на уже изученных языках, выделяют возможные значения (временные, видовые и т. д.), а затем выясняют, как они в том или ином языке передаются. При этом отмечаются не только грамматические, но и лексические способы выражения таких значений (например, значение прошедшего времени в русском языке выражается не только глагольными формами, но и такими словами, как вчера). Исследования по функциональным грамматикам лишь начинаются. Ещё больше «тёмных мест» в синтаксисе. Например, лишь недавно стало ясно, что привычный строй предложения не универсален. В русском языке в предложениях Петя спит и Петя бьёт Васю слово Петя оформлено одинаково, хотя в одном случае он совершает активное действие (бьёт), а в другом — неактивное (спит). Однако во многих языках мира тот, кго совершает неактивное действие (спит), будет оформлен так же, как и пассивный участник события (Вася). Получается что-то вроде Петю спит. А есть языки, где активный деятель, неактивный деятель и пассивный участник события будут оформлены по-разному. Получается, что для многих языков нормальны предложения, в которых есть производитель действия, но нет подлежащего в привычном нам понимании.
В области синтаксиса также необходимо выделить универсальную конструкцию предложения и описать её конкретные варианты в языках мира. Однако сделать это ещё сложнее, чем в морфологии.
Ещё меньше сделано в семантике В 1940 г. крупный российсский языковед профессор Михаил Николаевич Петерсон (1885—1962) писал о научном парадоксе: лингвистика изучает экзотические заимствования, звукоподражания, табу, но почти ничего не может сказать о самых простых и понятных словах. До недавнего времени о значениях слов вроде дом, человек, голова, ходить, говорить, даже, кроме учёные почти ничего не могли сказать. Были известны их история, происхождение, но не значение в современном языке. Положение в семантике стало меняться лишь после «хомскианской революции» (хотя сам Ноам Хомский почти не занимался этими вопросами). Стало ясно, что значение многих слов нельзя изучать отвлеченно от целых высказываний, от намерений говорящего. Поэтому формальный подход к значениям слов и тем более предложений мало что даёт. Лишь изучая речь человека, можно должным образом описать значения.

Многие языки ещё неизвестны науке. Особенно плохо изучены языки аборигенов Австралии, Новой Гвинеи и Южной Америки, где до сих пор есть племена, никогда не видевшие белого человека. В Китае и Юго-Восточной Азии есть абсолютно неизвестные науке языки, имеющие более миллиона носителей. Многие языки исчезают, поэтому успеть описать их очень важно. Бывает так, что материал всего лишь одного языка заставляет пересматривать общелингвистическую теорию. Так произошло около четверти века назад, в 70-х гг. XX в., когда был описан язык дирбал. Тогда на этом языке говорили всего несколько человек, проживавших в Северо-Восточной Австралии, а сейчас он считается мёртвым. Именно дирбал заставил учёных пересмотреть общую теорию синтаксиса. А сколько языков пропали бесследно!
И всё-таки в наши дни случаи, подобные открытию дирбала, редки. Гораздо больше важных фактов кроется в языках уже известных. Ведь многие языки описаны очень неквалифицированно, поскольку их изучали непрофессионалы: путешественники, миссионеры, военные, колониальные чиновники. Они подгоняли совершенно разные по своему строю языки под стандартную европейскую схему, взятую, например, из учебников, по которым сами когда-то учились. Руководствовались они при этом собственной языковой интуицией носителя европейского языка. В таких сочинениях звуки «экзотического> языка подгоняются под систему фонем родного языка автора, выделяются «школьные» части речи, привычные грамматические категории вроде числа, времени и залога, хотя на деле всё может быть не так. Иногда такой плохо описанный язык уже не существует или доступ к его носителям затруднён. Поэтому учёным приходится тратить много сил для того, чтобы правильно оценить неточно изложенные факты.
Впрочем, от чрезмерной европеизации несвободны не только сочинения дилетантов, но и исследования многих лингвистов. Ещё совсем
недавно большинство учёных считали, что в каждом языке есть подлежащее, глаголы изменяются по временам, имеются действительный и страдательный залоги, особый класс слов составляют прилагательные и т. д. Теперь наука знает, что эти черты присущи только некоторым языкам, в том числе большинству европейских. А в «экзотических» языках может быть много такого, что для европейца непривычно.