Во всех традициях каким-либо образом выделялась первичная единица грамматики, одновременно выступавшая и как первичная единица словарного состава языка (в Китае, где грамматика не выделялась, такая единица выступала только как словарная), Если грамматика строилась аналитическим путем, то эти единицы задавались заранее и грамматика сводилась к описанию этих единиц, их классификации и правил сочетания. Словари представляли собой списки этих единиц с толкованиями и прочими пояснениями. В синтетических индийских грамматиках эти единицы получались по определённым правилам. Нетрудно догадаться, что речь идёт о словах.
Наука о языке привыкла оперировать понятием «слово». Однако швейцарский языковед первой половины XX в. Шарль Балли (1865—1947) справедливо писал: «Понятие слова обычно считается ясным; на деле же это одно из наиболее двусмысленных понятий, которые встречаются в языкознании». Попытки дать строгое определение слова в науке последнего столетия наталкивались на очень большие препятствия. Любое более или менее чёткое определение слова в чём-то расходилось с традицией или языковой интуицией носителей языка. Некоторые лингвисты, особенно в США, пытались обойтись вообще .без понятия «слово», но этот подход ещё больше противоречит нашей интуиции. Любой носитель языка, даже неграмотный, имеет некоторое осознанное или неосознанное представление о слове. Такие представления отразились и в лингвистических традициях.
При этом в разных традициях представление о слове не вполне одинаково. В европейской традиции отражено представление о слове как 'о достаточно сложной структуре. Наука последних трёх-четырёх веков выработала представление о том, что слово членится на значимые части: корни, приставки, суффиксы, окончания. Однако античная традиция эти части не выделяла, слово (кроме составного вроде благоговение) считалось нечленимой единицей (за исключением членения на звуки, моры и слоги). Например, склонение слова по падежам воспринималось не как смена окончаний, а как видоизменение слова в целом.
У арабов и индийцев слово также выступало как сложная единица. Однако жёсткая структура арабского корня требовала выделить корень как особую единицу, отличную от слова: слово состоит из корня, его огласовки (подобной словоизменению у греков) и «добавок» — прежде всего суффиксов. Поэтому в арабской традиции выделялись две главные единицы: слово и корень. Особо выделялся корень и у индийцев. Иногда даже считают, что понятия «корень», «суффикс» и т. д. пришли в европейскую науку в XVI—XVII вв. с Востока.
Иначе представляли себе слово в дальневосточных традициях. Несколько упрощая, можно считать, что в японском языке окончания (суффиксы словоизменения) не отграничиваются от служебных слов. В качестве знаменательного слова понимается то, что в русском языке называется основой слова (корень или корень вместе с суффиксами). Если бы по-японски описывался русский язык, то считалось бы, что в последовательности на столиках слов не два, а три: на, столик, ах. Но член предложения здесь всего один. С точки зрения японцев, предложение состоит не из слов, а из более сложных единиц.
Наконец, в Китае «цзы» — это не только иероглиф и слог, но и слово. Именно «цзы» заносилось в словари. Конечно, «цзы» как словарная единица обладала значением. В вэньяне слог, корень и слово почти всегда совпадали. В современном языке помимо значительно большего количества многосложных заимствований есть и сложные слова, состоящие из нескольких корней. Однако, как показывают психологические опыты, для языкового сознания даже современного китайца эти сложные слова скорее воспринимаются как нечто вроде русских фразеологизмов (железная дорога, детский сад). Чисто грамматические элементы трактуются как служебные («пустые») слова, поэтому в китайской традиции не было необходимости различать слово и корень.
Итак, во всех традициях было понятие «слово», но свойства этой единицы могли не совпадать. Вероятно, и сходства, и различия традиций здесь отражают некоторую объективную реальность, которую невозможно прямо наблюдать. Понятие «слово» по своей природе психологично. В мозгу человека хранятся готовые «блоки», из которых по определённым правилам строится речь. Эти «блоки» не должны быть ни слишком краткими (тогда бы усложнились правила построения речи), ни слишком длинными (иначе перегружалась бы память). Можно предположить, что оптимальная «средняя» единица хранения — слово.
Помимо нашей интуиции и анализа традиций на это заключение наталкивает и анализ речевых расстройств, в частности вызванных травмами, связанными с повреждениями отдельных участков мозга. Во время Великой Отечественной войны такие травмы изучал выдающийся психолог Александр Романович Лурия (1902—1977). Вот попытка одного из раненых передать содержание фильма: «Одесса! Жулик! Туда... учиться... море... во... во-до-лаз! Арме-на... па-роход... пошло... ох! Батуми! Барышня... Эх! Ми-ли-ци-о-нер... Эх!.. Знаю!.. Кас-са! Денег. Эх!.. Папиросы». Очевидно, у этого человека не повреждён участок мозга, где хранятся слова, но нарушен механизм построения предложения. Лурия описал и другое расстройство речи, при котором, наоборот, предложения строятся правильно, но повреждён участок мозга, связанный с хранением слов, из-за чего словарь очень обеднён, слова заменяются междометиями или словами с самым общим значением. Таким образом, разные элементы языка существуют в мозгу раздельно. Поэтому реальная речь неизмеримо сложнее, чем просто комбинация слов.
Итак, слово — это прежде всего единица, хранящаяся в памяти человека. Собственно лингвистические свойства слова могут быть и не
616
во всём одинаковыми, что отражается в разных традициях. Любая традиция так или иначе опиралась на интуицию говорящих и слушающих, а значит, на свойства того языка, для которого традиция создавалась.