Художественные системы, ориентированные на нормы литературного языка, всегда создавались сознательно. Это особенно заметно в переломные моменты развития языка художественной литературы.
В языке литературы Петровской эпохи смешались, слились в единое целое старое и новое, своё и чужое, живое и мёртвое, традиционное и новаторское. Всё, что в спокойные периоды развития языка сложно, но закономерно взаимодействует, во время потрясений Петровской эпохи «срывалось» со своих обычных мест.- крестьянские диалекты, иностранные языки, византийское благочестие и архаика речи бояр, профессиональные жаргоны — ремесленные, солдатские, матросские...
Русский классицизм (В. К. Тредиаковский, М. В. Ломоносов, А. П. Сумароков, М. М. Херасков, Я Б. Княжнин) стал началом новой русской литературы. К этому моменту норма как общепринятый стандарт ещё не сложилась. Литература должна была не отталкиваться от нормы, а создавать её, это само по себе становилось способом актуализации.
Ломоносовская реформа (см. статью «Исторический путь русского языка») в соответствии с новыми историческими условиями и новым пониманием литературы упорядочила языковой хаос, доставшийся в наследство от Петровской эпохи. Разделение, чёткие границы, жёсткие противопоставления — вот суть формулы творчества классицистов.
Высокое и низкое, прекрасное и безобразное, благородное и подлое воплотилось в языке художественной литературы этой эпохи. Среднее, посредственное, как говорил Ломоносов (не вкладывая в это слово того неодобрительного смысла, который вкладываем мы), существовало в теории, но осталось нереализованным в творчестве. Никому из классицистов не удалось создать произведений, принадлежащих «посредственному штилю», которые по художественному уровню были бы равны их одам, трагедиям, басням и комедиям. Основой «среднего» стиля предстояло стать общеязыковым, общелитературным средствам, которые ещё не устоялись. «Крайние» зоны языкового запаса освоить было значительно легче.
Классицистическая реформа удалась в двух планах: во-первых, новая литература и её язык ушли от хаоса Петровской эпохи. Во-вторых, упорядоченная стройность художественной речи действительно воспринималась как произведение искусства на фоне фантастической смеси живого обиходного языка.
Однако уже в творчестве самих классицистов утверждение нормы переросло в её отрицание. Категоричность новой нормы, отсутствие «среднего» стиля — всё это обедняло картину мира, делало её чёрно-белой, неживой. Выход стали искать в смешении того, что так долго и упорно разводили: «высоких» и «низких» элементов языка. Это смешение не только оживило контрасты, но и позволило почув ствовать великую силу среднего, общего — того, без чего нет полноценного разграничения полюсов.
В 1757 г., когда большинство од, принёсших Ломоносову славу основоположника русской литературы, было уже создано, он написал четырёхстрочное шуточное стихотворение:
Мышь некогда, любя святыню, Оставила прелестный мир, Ушла в глубокую пустыню, Засевшнсъ вся в голландский сыр.
Лаконичность, простота, естественность и изящная ирония этой миниатюры уже совсем из другой литературной эпохи, которая наступит лишь лет через 40—50 и будет утверждать себя в отчаянной борьбе с классицизмом.
Дальнейшая история языка русской художественной литературы еще более удивительна Представители сентиментализма и романтизма тщательно пересмотрели унаследованную от классицизма систему языковых средств, от многого отказались, многое переосмыслили, сделали немало нововведений Но сам принцип создания нормы ост авался неизменным она задавала единственно возможную «правильную» точку зрения на мир Что считать поэтичным, а что нет, какие слова пригодны для описания любви (или печали, или смерти), а какие нет — ?это, казалось, было решено навсегда
Только Пушкину удалось создать литературный язык, устроенный по-иному Он сумел возвратить слову всю совокупность принадлежащих ему смыслов. Слово перестало быть «однобоким», повернутым лишь к тем сторонам действительности, которые считались подходящими для «правильного» воплощения в искусстве. Теперь и значение слова, и его эмоциональная окраска задавались контекстом. Например, слово гений у Пушкина могло сохранять традиционную возвышенность и поэтичность («как гений чистой красоты»), а могло утрачивать их, превращаясь в знак нелепой претенциозности, упадка и запустения:
Наместо праздных урн и мелких пирамид, Безносых гениев, растрёпанных харит Стоит широко дуб над важными гробами, Колеблясь и шумя...
Значения слов у Пушкина не заданы заранее, они творятся здесь и сейчас, поэтому норма «открыта». Она свободно охватывает любую действительность, подчиняясь воле пишущего.
Каждый элемент языка хранит все, что накоплено литературной традицией, и обнаруживает новое, ей совершенно неизвестное. Даже один и тот же элемент системы не равен самому себе, потому что каждое новое его появление в тексте рождено именно данной ситуацией. А изменение контекста всегда меняет смысл и эмоциональную окраску.
Вся дальнейшая история языка русской художественной литературы связана с постоянным обращением к опыту Пушкина. Открытый Пушкиным закон (в языке художественной литературы уместно всё, что обусловлено художественной задачей) оказался намного шире любых конкретных норм. Он определил отношение к «языку обыкновенному» как равноправному с другими источнику, из которого художник может черпать необходимые для творчества средства.