Фигур риторика знает очень много — были названы лишь основные. Тропов гораздо меньше, и среди них выделяют два важнейших: метафора (отгреч. «merafora» — «перенос») и метан им ия (от греч. «metonymia» — «переименование»). Метафора представляет собой перенос по сходству, иначе говоря, это свёрнутое сравнение Три наших сравнения без труда превращаются в метафоры: Скорее, муха ты дохлая! Этот баран тупо уставился в учебник:, Моё внимание нежилось и засыпало на перине
его голоса. И наоборот, любую метафору можно развернуть в сравнение:
Я русский, я люблю молчанье дали мразной, Под пологом снегов как смерть
однообразной... Леса под тапками иль в инее седом,
Да речку звонкую под тёмно-синим льдом.
А А Фет
Полог снегов значит: снег скрывает землю, как полог — лежащего в постели Тот же снег затем назван шапками (и он действительно бывает похож на белые шапки), а иней — белым, как седина. Эти как и похож — признаки метафоры: её всегда можно пересказать с помощью сравнения.
Метонимия — перенос не по сходству, а по смежности. Вот двустишие из «Евгения Онегина» А. С Пушкина:
Театр уж полон; ложи блещут; Партер и кресла, всё кипит...
Ясно, что блещут не сами ложи, а наряды сидящей там публики. Кипят тоже не сами кресла и партер, а опять-таки предвкушающая представление публика. Это метонимия, вместилище названо вместо содержимого. А вот кипит — опять метафора- беспрестанное движение людей похоже на бурление кипящей жидкости.
Метафоры и метонимии многочисленны и в обычном языке Годы идут, ветер поёт, листья шепчутся, каменное сердце — всё это метафоры;
читаю Пушкина, стакан пенится, смелость города берёт — метонимии. Видимо, так устроено человеческое мышление: связь между понятиями мы осмысливаем либо по сходству, либо по смежности. Поэтом}' переносные значения слов образуются метафорически и метонимически. Но переносное значение ещё не троп, хотя разница между ними — только в привычности. Троп создаётся, а переносное значение уже существует' в языке.
Все остальные тропы могут быть сведены либо к метафоре, либо к метонимии. Самая распространённая разновидность метонимии — синекдоха {греч. «synekdoche»), перенос названия части на целое:
— Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спалённая пожаром, Французу отдана?
М. Ю. Лермонтов
Под франщкзом здесь подразумевается французская армия — перед нами синекдоха.
Другой троп, родственный синекдохе и метонимии, — эмфаза (от греч. «emphasis» — «выразительность»), т. е. сужение значения. Фраза В нём душа ребёнка может означать и 'Он чист душой', и 'Он незрел, труслив и безответствен'. Понятие сводится к отдельным признакам: Он поступил как настоящий человек (т. е. герой); Здесь нужен герой, а он только человек (т. е. трус).
Связана с метонимией и перифраза (от греч. «peri» — «вокруг» и «phraso» — «говорю») — замена одного слова несколькими:
Хочу у зеркала, где муть И сон туманящий, Я выпытать, куда Вам путь И где пристанище...
М И Цветаева
Хочу выпытать (у зеркала) мы понимаем как 'гадаю' (с помощью зеркала). Когда А. С. Пушкин пишет: «Друзья Людмилы и Руслана!», это тоже перифраза, и означает она «Дорогие читатели!».
Напротив, гипербола {от греч. «hyperbole» — «переход», «перевес», «преувеличение»), т. е. преувеличение, усиление значения, ближе к метафоре, чем к метонимии. Элемент преувеличения есть почти во всякой метафоре: гоголевская тройка едет, конечно, не так быстро, как летит птица.
Я знаю —
гвоздь у меня в сапоге
кошмарней, чем фантазия у Гете!
В В. Маяковский
Троп, обратный гиперболе (не преувеличение, а преуменьшение), называется мейосисом (от греч. «meiosis» — «уменьшение», «убывание»). В больших рукавицах, а сам — с ноготок (Н. А. Некрасов). Здесь малость явно «преувеличена».
А метафоре обратна ирония {греч. «eironea»), когда качества переносятся не по сходству, а по противоположности. Когда А. С. Пушкин язвительно отзывается о своих литературных противниках: «Если г. Каченов-ский, не написав ни одной книги, достойной некоторого внимания <...> снискал, однако ж, себе бессмертную славу, то чего же должно нам ожидать от него, когда наконец он примется за дело не на шутку?» или «Сей великий писатель (Фаддей Булгарин — Прим. ред.), равно почтенный и дарованием, и характером», понимать его следует наоборот. Это значит, что у Каченовского нет бессмертной славы, а у Бул-гарина — таланта.
Наконец, последний, восьмой троп до сих пор не имеет общепринятого названия. Его называют «концепт», «антиэмфаза», «символ» Такой разнобой в терминах произошёл от того, что античная риторика его не знала: он по -явился в литературе не больше полутора веков назад.
После концерта меломаны обсуждают двух скрипачей. Один говорит: У первого звук бар-хат-пый, а у второго — серебристый. Это метафоры: бархатный — 'мягкий', серебристый — 'похожий на звук серебряного колокольчика'. Второй старается определить тоньше: Нет, у первого тон матовый, а у второго — яркий, сполохами. Он пытается передать слуховые впечатления через зрительные, но это трудно, если не совсем невозможно. Слова как бы расширяют значения: матовый начинает означать 'приятный и ровный', но не только это, а что-то ещё. Когда Осип Эмильевич Мандельштам начинает «Стихи о неизвестном солдате» словами: «Этот воздух пусть будет свидетелем,/Дальнобойное сердце его», то выражение дальнобойное сердце воздуха можно понять только приблизительно. С символом всегда так: он опирается не на языковые, обязательные для всех ассоциации, а на индивидуальные, разнообразие которых ничем не ограничено. Свести этот троп к чёткой схеме не удаётся.