Рубрика Языки мира

Мало расположить слова в правильном порядке. Оказывается, в разных языках у слов самые разные требования к соседям — связанным с ними словам.
Больше всего таких требований у глаголов, ведь глагол обозначает ситуацию, и нам нужно как-то различать роли всех её участников: либо за каждым из них закрепить особый падеж, либо поставить рядом с ним нужный предлог (или послелог), либо, наконец, дать ему постоянное место перед глаголом или после него. За всё это отвечает глагол. Даже если набор падежей в двух языках примерно совпадает, это ещё не гарантирует, что глаголы с одинаковым значением будут в таких языках, как говорят лингвисты, управлять одинаковыми падежами. С одной стороны, по-русски мы поздравляем и благодарим кого-то, а по-немецки и по-чешски — кому-то, зато по-русски мы помогаем кому-то, а на латыни — кого-то. С другой стороны, и по-русски, и по-немецки глагол щадить требует винительного падежа (щадить кого-то), а в латинском и исландском языках правильными будут только сочетания с дательным падежом (щадить коту-то). Глагол часто требует после себя какого-нибудь предлога: например, по-русски говорят заботиться о ком-то, по-немецки — для кого-то, а по-французски этот глагол употребляется с дополнением без предлога. По-русски правильно сказать удивляться чему-то (с дательным падежом без предлога), по-немецки — удивляться через что-то (предлог с винительным падежом), а по-французски — от чего-то. Так что, если ваш /фуг из Германии сказал Благодарю вам!, он просто поступил с русским глаголом так же, как привык поступать со своим родным немецким.
Один из самых непредсказуемых — глагол бояться: по-русски скажут- (Ун боится грозы, (с родительным падежом), по-немецки (буквально): Он боится перед грозой, а во многих дагестанских языках нужно сказать: Он боится от грозы, или даже из-под грозы. В японском же языке этот глагол будет вести себя совсем загадочно — там говорят: Он боится гроза (со словом гроза без предлога и в именительном падеже).
Однако требования к соседним словам могут предъявлять не только глаголы. Возьмите, например, предлоги. По-русски мы говорим: Это было в три часа в среду (почему-то оба раза в винительном падеже), но это было в январе (здесь предлог уже требует предложного падежа); а в английском языке в этих случаях (во всех трёх!) предлоги будут разные: It was at three o'clock (буквально 'у трёх часов'); It was on Wednesday ('на среде'); It was in January ('в январе'). В русском языке предлоги никогда не соединяются с глаголами — только с существительными. Например, мы можем сказать перед уходом, для работы, но никогда не скажем перед уйти или для работать. Зато во французском языке предлоги спокойно «соглашаются» стоять рядом с глаголами: avant departir буквально переводится 'перед уйти', a pour travailler — 'для работать'.
Свои «капризы» есть и у прилагательных. Можно ли по-русски сказать: Эта кукла хорошая играть или Эта книга лёгкая читать?
Конечно нет — русские прилагательные обычно запрещают формам глагола стоять рядом с ними (выразиться нужно как-то по-другому: например, превратив глагол в существительное: лёгкий для чтения). А в английском такое соседство прилагательного с глаголом — вполне нормальное явление; можно сказать: This book is easy to read.
Требования слов к своим соседям могут распространяться не только на отдельные слова, но и на целые предложения. Например, по-русски мы иногда говорим так: Я знаю, что ты придёшь, хотя должны сказать: Я хочу, чтобы ты пришла. Несмотря на то что событие, которого ждут или хотят, явно относится к будущему времени, всё равно в предложении с глаголом хотеть нужно употребить форму сослагательного наклонения. По-русски нельзя сказать: Я хочу, что ты придёшь. Так же устроен глагол хотеть и подобные ему глаголы в других европейских языках, но отнюдь не во всех языках мира. В латинском языке, а вслед за ним во французском и (под его влиянием) в английском легко можно встретить, например, такое предложение: Царь видел её танцевать, что означает 'Царь видел, что она танцевала'. В нём как бы «склеиваются» две структуры: видеть кого-то (объект выражается винительным падежом) и видеть что-то (объект — наблюдаемая ситуация — выражается неопределённой формой глагола). Это очень ёмкий и лаконичный способ выражения, в котором нет абсолютно ничего лишнего, ни союзов, ни других вспомогательных слов Недаром латинский язык славился своей сжатостью и точностью По-русски невозможно повторить этот оборот буквально — приходится быть более многословными
В общем почти у каждого слова в языке оказываются свои требования к соседям Цепочки слов, образованные в соответствии с такими требованиями, в лингвистике принято называть конструкциями (от лат. constructio — «строение», «устройство»). (Кто-то) видит (кого-то) что-то делать — это особая глагольная конструкция латинского языка (глагольная потому, что «командует» выбором форм слов здесь, конечно, глагол). Латинский глагол видеть в такой конструкции, как говорят лингвисты, участвует, а глагол любоваться, например, не участвует, ему нужна другая конструкция. В языках бывают не только глагольные конструкции- встречаются и разнообразные предложные конструкции, и многие другие. Изучает и описывает конструкции раздел лингвистики, который занимается не словами, а их связями друг с другом, — синтаксис (от греч. «syn-taxis» — «построение», «порядок»)
В различиях между типами конструкций отражаются очень важные и глубокие различия между языками. Сравните структуру предложения, описывающего, как человек испытывает какое-то ощущение в разных языках. В русском здесь появится дательный падеж: Мне холодно. Похожим образом — с дательным падежом — предложение будет звучать и по-немецки: Mir ist halt. Во французском языке этому будет соответствовать другая конструкция: faifroid, т. е. буквально: 'Я имею холод'. Такой переход от мне к я очень характерен для самого духа французского языка: говорящий прямо и недвусмысленно объявляет себя главным действующим лицом. Почти то же самое, с таким же переходом от мне к я, произойдёт, если перевести предложение на английский язык, только выражена эта мысль будет чуть иначе: /'да cold, т. е. буквально 'Я есть холодный'. Идея ощущения передаётся здесь не через идею обладания (как во французском), а через идею свойства: если я чувствую холод, это значит, что я сам изменился, стал другим («холодным», точнее, «мёрзнущим»). А во многих неевропейских языках (например, в языках Африки) о том же будет сказано совсем иначе, например буквально так Холод меня взял. (Кстати, в русском языке тоже есть такие конструкции: Его взяла досада; Его охватила злоба — только всгречаются они реже.) В этом случае человек, испытывающий какие-то ощущения, уподобляется пассивному объекту: не он чувствует нечто, а, можно сказать, «его чувствуют».
Существует ещё одно очень интересное отличие. Лингвисты давно заметили, что все языки можно разделит на «иметъ»-языки и «бытъ»-языки. Первые языки выражают идею обладания особым глаголом типа иметь, т. е. приравнивают обладание к активному действию — такому же, как, например, брать, держать и класть. В этих языках (к ним опять-таки относится большинство европейских языков, в том числе английский, немецкий и французский) вам встретятся предложения, буквальный перевод которых будет выглядеть так: Я имею кошку. Я имею брата. Я имею немного денег.
С точки зрения русского языка (хотя в нём и существует глагол иметь) эти предложения выглядят очень странно. Обладание очень редко выражается по-русски глаголом иметь — обычно, лишь когда речь идёт о несуществующем (воображаемом, желаемом и т. п.) обладании, «обладании вообще», например: «Не имей сто рублей, а имей сто друзей». «Думайте сами, решайте сами: иметь или не иметь?» В обычной ситуации мы говорим иначе: У меня есть кошка. У меня есть брат. У меня есть немного денег.
Русский язык принадлежит ко второму типу языков, которые приравнивают обладание к свойству или, точнее, к местонахождению (что-то где-то есть; что-то у кого-то есть). В языках первого типа тот, кто имеет, рассматривается как активная личность, как «приобретатель» (хотя, например, на то, есть у вас брат или нет, вы никак повлиять не можете). В языках же второго типа тот, кто имеет, рассматривается пассивно — скорее как «хранитель» и даже как «хранилище» (есть около вас деньги или нет — всё это происходит по воле судьбы и от вас не зависит).
К «иметь»-языкам относятся не только западноевропейские, но и почти все славянские: чешский, польский, белорусский и болгарский. Только русский язык остаётся ярким представителем «быть»-языков — вместе со многими тюркскими, финно-угорскими, дагестанскими, японским и другими языками... А латынь была, пожалуй, одновременно и «быть»-, и «иметь»-языком. В классическом его варианте одинаково правильно можно было сказать и Habeo domum («Я имею дом»), и Domum mihi est («Мне есть дом»). И то, и другое значило 'У меня естъ дом'. Борьба между быть и иметь в латинском языке закончилась, как известно, победой глагола иметь во всех его потомках. Вообще лингвисты считают, что древние индоевропейские языки выражали идею обладания с помощью глагола быть чаще, чем современные.