В древнерусском языке все существительные, как и сейчас, относились к одному из трёх родов — мужскому, женскому или среднему. Подавляющее большинство существительных было того же рода, как и в современном русском языке; большинство — но не все. Например, названия детёнышей теля, ягня, котя,робя и т. п. бьши существительными среднего рода. Это уже потом они преобразились при помощи суффикса -онок: старые названия заменились словами телёнок, ягнёнок, котёнок, ребёнок, и у них
изменился род. Единственное слово из этой группы, сохранившее своё древнее грамматическое оформление и средний род, — это дитя, но в прямом значении оно сейчас употребляется редко: его вытеснило слово ребёнок.
Отличался от современного и признак числа в древнерусском языке. У существительных (как и у слов других изменяемых частей речи) было не два числа, как в наши дни, а три: кроме единственного и лтожественного было ещё двойственное число. В предложении из «Слова о полку Игореве» «...оба ecei Святъславличяо даже без слова оба читателям всё равно было понятно, что речь идёт о двух сыновьях Святослава: об этом говорят окончания -вчби -я. Если бы говорилось, допустим, о трёх лицах, автор использовал бы множественное число: есмъ Святославличи.
11озже двойственное число утратилось, вместо него стали употреблять множественное число. Таким образом, изменилось значение множественного числа: раньше оно означало 'больше двух', теперь стало означать 'больше, чем один'.
Однако не все древние формы двойственного числа утратились. У существительного рукавъ сохранилась форма именно двойственного числа, а не множественного. Ещё подобные примеры: бока, берега, колени, очи и т. п. Все эти слова обозначают парные предметы, которых обычно бывает по два, поэтому устойчивыми оказались старые формы двойственного числа. Конечно, в современном русском языке это уже формы множественного числа: теперь они означают 'не один', 'не одно'.
Двойственное число оставило ещё один след в языке: мы постоянно пользуемся сочетаниями типа два человека, четыре стола, не задумываясь над их нелогичностью. Действительно, речь идёт явно не об одном предмете, и существительное должно стоять во множественном числе; сравните: пять (десять, сто) столов. В древнерусском языке в подобных сочетаниях противоречия не было. В сочетаниях типа дъва стопа существительное стояло в именительном падеже двойственного числа. Ко1да двойственное число утратилось, в сочетаниях типа два стола сохранившаяся форма стола переосмыслилась. для нас это родительный падеж единственного числа. Изменился и вид связи, вместо согласования в падеже (дъва стопа) числительное стало управлять существительным в родительном падеже единственного числа (два стола).
Постепенно такое же управление установилось во всех сочетаниях существительных с числительными два, три, четыре. Например, существительные в именительном падеже двойственного числа дъв'к изб'к (centy или существительные в именительном падеже множественного числа три избы (сёла) сменились существительными в родительном падеже единственного числа: две избы, два села, три избы (села)
Как видно, i рамматические изменения очень сложны, они могут происходить под влиянием разных причин и различных законов. В истории сочетаний существительных с числительными действовали сразу два фактора: утрата двойственного числа и закон аналогии (по аналогии с одними сочетаниями тот же вид связи возникал в других).
В тексте «Слова...» Всеволод, обращаясь к Игорю, говорит' «Одинъ брать... ты, Игорю... скдлаи, брате... комони». Здесь два обращения — Игорю и брате, и выражены они особой формой, которая называется звательной Позже она утратилась, и при обращении стала употребляться только форма именительного падежа Однако некоторые старые формы сохранились, изменив своё значение. Восклицая' О боже! (или О господи!), мы обычно ни к кому не обращаемся. В подобных случаях более и господи — просто междометия Но по происхождению это звательные формы. Например, в приписке к Остромирову Евангелию: «слава теб'Ь господи царю небесъныи» — господи (как и царю) — звательная форма. Её употребляли в позднее время для стилизации: «Приплыла к нему рыбка и спросила: „Чего тебе ?надобно, старче?"» (А. С. Пушкин). Того же происхождения и форма отче. Современный русский язык различает одушевлённые и неодушевлённые существительные. Дело совсем не в том, что одни обозначают живые существа, а другие нет. Разница грамматическая: у существительных разных групп в винительном падеже разные окончания (подробнее об этом см. статью «Имя существительное»). В древнерусском языке такого противопоставления не было. Сравните в тексте «Слова о полку Игореве»: «...не буря соколы занесе. скдлаи... свои... комони»
(современные формы соколов, своих коней). Формы именительного и винительного падежей совпадали, а значит, в некоторых предложениях не различались формы подлежащего и прямого дополнения. Кънязь любить брать. Где здесь подлежащее, а где дополнение? Кънязь — это форма и именительного падежа, и винительного, братъ —- тоже. Так кто кого любит? В древнерусском предложении был свободный порядок слов (ещё более свободный, чем в современном языке). Поэтому предложения Кънязь любить братъ и Братъ любить кънязь могли значить одно и то же.
Чтобы отличить в подобных предложениях субъект действия от объекта, язык и стремится устранить совпадение форм именительного и винительного падежей. Винительный падеж принял окончание родительного падежа. Теперь уже сами формы существительных показывают, где подлежащее, а где дополнение. И ясно, кто кого любит: Кънязь любить брата (подлежащее кънязь); Кънязя любить братъ (подлежащее братъ).
Признак одушевлённости/неодушевлённости формировался в русском языке длительное время — в течение нескольких веков. Начавшись у существительных, обозначавших людей, процесс постепенно охватил и названия животных (они, как и люди, могут быть субъектами активного действия, а не только его объектами). И когда мы говорим идти в гости, постричься в монахи или даже баллотироваться в депутаты, то как бы возвращаемся в прошлое языка, когда ещё не до конца сформировалась одушевлённость/неодушевлённость. В этих сочетаниях по общему закону современного русского языка существительным следовало бы иметь форму винительного падежа: гостей, монахов, депутатов. Но вместо этого мы употребляем формы, обычные для именительного падежа, который, однако, не может сочетаться с предлогом! Даже новое слово депутат «помнит» о древнерусской форме винительного падежа.
След старой формы винительного падежа есть и в наречии замуж:, которое образовалось из сочетания замужь (существительное в винительном падеже). Аналогичная форма и в народной загадке: «Кто таков? Сел на конь и поехал в огоны (это горшок на ухвате), и в команде из «Сказки о золотом пегушке» А. С. Пушкина: «..Люди, на конь! Эй, живее!».
Существительные в древнерусском языке, как и сейчас, склонялись, т. е. изменялись по падежам. Падежи мы называем так же, как в современном русском языке; есть лишь одно исключение: последний падеж — местный (одно из его значений — место действия), а не предложный, потому что в те времена он мог употребляться и без предлога. Таким образом, типов склонения тогда было больше, чем сегодня. Постепенно склонение существительных одного рода, имевших одинаковые окончания в именительном падеже единственного числа, начинало сближаться.
У некоторых существительных были две основы: одна — в именительном падеже единственного числа, другая — во всех остальных падежных и числовых формах. В основе косвенных падежей добавлялось так называемое наращение: -ен- (камеи-) или -ее- (словес-) и т. д. Постепенно эти наращения по аналогии с косвенными падежами могли проникать и в начальную форму комы (родительный падеж — каме-не) и цьркы (родительный падеж — църкъве) исчезают, зато появляется камень, церковь или церкви (в разных диалектах с разными окончаниями). Основа выравнивается: опять действует закон грамматической аналогии.
Такое выравнивание отражено в «Слове о полку Игореве»: в древнерусском языке было слово стремя (именительный и винительный падежи), но в «Слове...» стремень — это более поздняя форма, результат выравнивания основы. Кстати, здесь изменился и род, поскольку другим стал облик слова- окончание у него теперь нулевое — значит, род мужской.
Судьба наращений сложилась по-разному. В формах неба — небу, слова — слову, чуда — чуду и т. д. окончания новые, и наращений уже нет. Однако они не исчезли бесследно, сохранившись в других формах существительных современного русского языка: небеса, чудеса, спо-веса, телеса, в производных прилагательных небесный, словесный, чудесный, телесный. А в
склонении слов мать и дочь, а также слов на -мя старые наращения остались во всех формах: матери, дочери, имени, стремени и т. д.
Вспомним теперь особенность названий детёнышей: единственное и множественное число у них различается не только окончаниями, но и суффиксами (телёнок — телята, ягнёнок — ягнята). История объясняет нам, что -ят— старое наращение, сохранившееся только во множественном числе, а в единственном эти слова получили новый суффикс. Так старый тип склонения, уходя в небытие, оставляет о себе память в языке!
Перестроившись, система древнерусского склонения значительно упростилась. Типов склонения стало меньше. Существительные распределились по ним более логично: общность рода и окончания в начальной форме определяет одинаковое склонение.
Разумеется, в этом сложном процессе не всё проходило гладко и прямолинейно. И «зарубки» в языке образовались довольно ощутимые. Вот примеры. Слово путь в литературном языке — белая ворона. Ему следовало бы относиться ко 2-му склонению: ведь оно по роду и начальной форме аналогично словам типа конь. Между тем в большинстве форм это слово имеет окончания 3-го типа склонения: в родительном, дательном и предложном падежах пути. В древнерусском языке всё было в порядке: слово путь склонялось по типу, к которому принадлежали слова и мужского, и женского родов (например, гость и кость). Затем существительные мужского рода стали склоняться по типу конь. А слово путь продолжало склоняться по-старому, оказавшись таким образом в компании слов женского рода, сохраняя тем не менее свою «мужскую» сущность в творительном падеже- путём (путъмь), но костью, мышью и т. д.